активное согласие что это значит
Говори «да» как философ: почему проблема согласия так актуальна и как ее решают ученые
Почему тема согласия стала такой актуальной?
Согласие становится одной из главных правовых и моральных проблем эпохи Четвертой промышленной революции. Мы всё больше используем технологии в разных сферах жизни, и, как следствие, они знают о нас даже больше, чем родные мама и папа: где мы, что делаем, как долго, с кем и о чем общаемся.
Защита личных данных и то, что именно мы разрешаем технологиям делать с персональной информацией, — частные вопросы согласия.
Мы добровольно регистрируемся в социальных сетях и используем их как инструменты общения, но это вовсе не означает, что мы согласны, чтобы все наши переписки, фотографии и видео владельцы соцсети использовали в своих целях. Мы хотим конфиденциальности и приватности, а потому неудивительно, что споры о согласии на предоставление личной информации становятся всё более актуальны: в Европе принимаются законы о защите личных данных, в Америке судятся с Facebook за то, что компания собирала и продавала информацию о пользователях без их ведома.
О согласии заговорили в нашу эпоху еще и потому, что всё больше людей могут давать или не давать согласие — вернее, согласие и несогласие всё больших групп людей учитывается. Еще сто лет назад женщин, детей, чернокожих и другие незащищенные группы людей ни о чем не спрашивали.
Да и отношение между государством и его гражданами не так давно было другим: о том, что политики в своих решениях прежде всего должны опираться на волю своих сограждан, заговорили относительно недавно, в Новое время. В Средние века считалось, что власть правителя дана ему Богом, а потому ему и не нужно заручаться согласием своего народа. Древнегреческий философ Платон писал, что государством должны управлять самые мудрые (таковыми он считал философов), в то время как все остальные не должны мешать их работе (читай: никто их ни о чем спрашивать не должен). Схожих взглядов придерживался и Аристотель, который опасался, что власть будет спрашивать согласия у слишком большого количества людей. Согласие раньше было мало популярной темой, так как его вообще редко кто спрашивал.
Зачем размышлять о согласии?
У нас есть интуитивное понимание, что такое согласие. Чаще всего мы определяем его так: соглашаться — это добровольно разрешать другому человеку или группе людей сделать что-то такое, что обычно не разрешено и напрямую касается нас и наших прав.
Например, мы даем согласие парикмахеру поменять нам прическу и ожидаем, что тот нас подстрижет, — а без нашего согласия парикмахер, гоняющийся за нами с ножницами, выглядит, мягко говоря, ненормально, и мы можем подать на него в суд. Мы говорим другу «да» — он приходит к нам в гости, и мы отлично проводим время, а вот нежелательным и неожиданным гостям вряд ли будем рады.
Философы любят говорить, что согласие — это «моральная магия»: оно превращает то, что раньше было запрещено, в разрешенное.
Согласие — это основа любой этической и социальной теории. Его также изучают в юриспруденции, бизнесе и биоэтике.
Благодаря согласию мы можем жить в обществе и работать сообща, строить личные и профессиональные отношения, а потому нам всем так важно выяснить, что же такое согласие, кто может это согласие давать и как отличить все те ситуации, когда согласие было дано, а когда — его не было.
И что непонятного в согласии?
Обычно наше «да» значит «да» — и ничего больше. В идеале обе стороны соглашения должны это понимать и слышать друг друга. Но наша культура, социальные роли, стереотипы, правила и многое другое вносят свои коррективы: и иногда, говоря «да», люди могут иметь в виду «нет».
Например, современный британский философ Том Догерти в коротком видео для Wireless Philosophy объясняет, почему согласие не всегда означает на самом деле желание делать (или не делать) что-то. Мы можем не любить коллегу на работе, но, поскольку того требуют правила приличия (или мы просто не хотим вступать в открытый конфликт), согласимся прийти к нему на вечеринку — даже если нам хочется сказать «нет».
Иногда мы можем говорить «нет», хотя на самом деле имеем в виду «да». Например, если мы не хотим приглашать всю компанию на чай, то откажем в приглашении домой всем, даже если среди приятелей есть и те, с кем мы не против продолжить вечер.
Конечно, в идеальном обществе все будут соглашаться, только если действительно этого хотят, и отказываться, если не хотят. Но пока нам стоит помнить обо всех этих нелогичных случаях и включать их в теорию, чтобы она была полной и описывала не только воображаемый идеальный мир.
При чем тут философия?
Для всяких спорных случаев есть юриспруденция. А вот то, как понимается согласие законом, зависит от конкретной культурной и социальной ситуации. Если в обществе женщины не считаются равноправными членами, то их даже спрашивать о согласии не будут, а значит, просто исключат из теории. Даже если в недавнем прошлом это могло показаться справедливым, сейчас это не так — и всё благодаря постоянной критике и рефлексии, чем философия и этика занимаются.
Эти дисциплины рассматривают даже те случаи, про которые мы можем и не задумываться как о случаях согласия. Например, могут ли давать согласие дети — своим родителям; в чем отличие словесного согласия от кивка головы или улыбки; навязывает ли нам что-то контекстная реклама — или мы сами соглашаемся купить товар, и т. д.
Это помогает глубже понять природу согласия, чтобы попытаться определить его в целом, а не для конкретного общества.
Современные философы выдвинули две теории согласия: поведенческую (expressive/behavioral/performative theory of consent) и субъективную (mental/attitudinal/subjective theory of consent).
Что такое поведенческая теория согласия?
Согласно поведенческой теории, для согласия всегда нужны две составляющие:
В целом согласие в реальной жизни как-то так и выглядит: мы мысленно соглашаемся на что-то, а затем удобным для нас образом доносим это до собеседника с помощью речи или жестов.
Философы, которые поддерживают эту теорию, например Алан Вертхаймер, акцентируют внимание на выражающем аспекте и считают его необходимым для того, чтобы согласие состоялось. Однако они спорят о том, как же его выражать правильно.
Невербальный язык и жесты могут означать разное: иногда улыбка — это просто улыбка, а кивок головы — всего лишь подтверждение, что мы внимательно слушаем собеседника, но не согласие с тем, что он говорит. С невербальными жестами вообще нужно быть осторожным: не стоит забывать про культурные различия и индивидуальные особенности.
Потому некоторые исследователи поведенческой теории согласия настаивают: выражение согласия должно быть только вербальным. Улыбки, кивки и другие невербальные жесты — слишком двусмысленны и ненадежны, а потому уж лучше повториться и сказать «да», даже если жесты и так это за тебя сказали. Ведь в противном случае цена слишком высока: нарушение морали, а иногда и закона.
Впрочем, за это защитников этой теории и критикуют: не всегда есть время или возможность переспросить, некоторых людей это раздражает и портит момент, да и, в конце концов, проблема понимания других людей, их речи, жестов и поступков — это не только проблема согласия. Ученые и философы исследуют, какую роль играет коммуникация в понимании других людей и их желаний и как же нам это понимание улучшать.
Что такое субъективная теория согласия?
Выражающий аспект согласия проблематичен, поэтому часть философов предлагает его вообще отбросить как необязательный. Конечно, хорошо, когда согласие еще подкреплено словами или невербальными знаками, но самое главное — это всё-таки наше внутреннее «да».
Из-за того, что ментальная теория согласия фокусируется только на наших мыслях, желаниях и чувствах, такое согласие трудно изучать. Иногда мы и сами не знаем, согласны мы или нет. Что уж говорить о случаях, когда сначала мы согласились, а потом передумали? Пока что у исследователей нет однозначного ответа, как рассматривать такие ситуации.
Выдуманная ситуация с Катей не кажется такой уж и проблемной: мы много чего делаем под влиянием эмоций, а не одного только разума, и это не всегда портит жизнь. Но важно помнить, что эти два вида согласия отличаются, да и сама Катя будет по-разному их оценивать.
Распространенность стереотипа о том, что по виду и поведению можно «считать» согласие, приводит не только к неприятным конфузам и скандалам, но и к случаям насилия. Это показывает, что невербальные знаки — слишком двусмысленны и считываются разными людьми по-разному в зависимости от их культуры, воспитания и жизненного опыта. Потому не стоит воспринимать определенный вид или поведение как невербальный знак (не стоит забывать о различиях в культуре и воспитании), а лучше заручиться вербальным выражением.
Есть ли «правильное» согласие?
Как видите, согласие — это не так уж и просто, поэтому стоит учитывать личность человека, отношения, контекст и культуру, давая или спрашивая согласие.
Упомянутый выше философ Том Догерти вообще предлагает думать о согласии не как о двух противоположностях «да» и «нет», а как о спектре. Давая согласие в реальной жизни, мы обычно попадаем куда-то между ними, например, склоняемся больше к «да», чем к «нет», или вообще оказываемся ближе к середине, сомневаясь.
Нужно уметь довольно точно определять примерную точку на этом спектре, чтобы принимать верные решения.
Кто может дать согласие?
Согласие могут давать не все, не всегда и не на всё.
Для того чтобы соглашаться, нам нужно обладать автономией, то есть способностью распоряжаться самостоятельно своей жизнью и делать то, что нам хочется. Кроме того, общество должно признавать за нами нашу автономию: уважать наш выбор и позволять нам поступать в соответствии с ним.
Когда еще столетие назад у женщин не было прав в обществе, они не обладали автономией, а значит, и не могли соглашаться в современном понимании: их «да» было всего лишь формальностью. Например, это не Маша соглашалась на брак: за нее это делали родители.
Кроме того, не на всё можно и согласиться. Британский философ XIX столетия Джон Стюарт Милль пишет, что мы не можем согласиться на отречение от своей свободы и автономии, ведь с момента того, как мы на это согласились, мы утрачиваем ее навсегда. Но автономия и свобода — базовые ценности, это условия для того, чтобы мы вообще могли соглашаться на что-то. Потому из них нельзя сделать объект согласия.
«Действия индивидуума, касающиеся только его самого, признаются не подлежащими ничьему вмешательству единственно из уважения к его индивидуальной свободе; […]. Но продажа себя в рабство есть отречение от своей свободы; это — такой акт свободной воли индивидуума, которым он навсегда отрекается от пользования своей свободой, и, следовательно, совершая этот акт, он сам уничтожает то основание, которым устанавливается признание за ним права устраивать свою жизнь по своему усмотрению. С минуты совершения этого акта он перестает быть свободным и ставит себя в такое положение, которое не допускает даже возможности предположить, чтобы он мог оставаться в нем по своей воле».
— Джон Стюарт Милль, «О свободе»
Какое согласие имеет силу?
Согласие считается действительным, если выполняются такие критерии:
Однако не все теоретики согласны со всеми этими критериями, да и не всегда в реальной жизни их возможно выполнить. Например, мы часто соглашаемся на что-то, когда пьяны, и не всегда так уж жалеем о нашем решении, как это представляют философы, которые утверждают, что только трезво мыслящие люди могут давать настоящее согласие.
Много споров ведется о том, могут ли люди с психиатрическими заболеваниями давать согласие или нет. Некоторые философы, например Лиция Карлсон, считают, что несправедливо отказывать им в праве на согласие и таким образом относиться к ним как к детям.
Впрочем, и с детьми не всё понятно. Определить, в каком возрасте мы становимся полноценными взрослыми — та еще задача, и наши взгляды на нее постоянно меняются: с одной стороны, возраст сексуального согласия стал ниже, с другой — психологи всё больше говорят о том, что миллениалы поздно взрослеют. А потому нельзя сказать, что теория действительного согласия окончательно сложилась: она всё еще разрабатывается.
Для кого важно действительное согласие?
Все эти критерии согласия важны для юристов, ведь для того, чтобы договор вступил в силу, стороны должны рационально оценить ситуацию, знать все детали, а также давать свое согласие добровольно.
Например, в Европе недавно пересмотрели закон и запретили писать длинные и непонятные условия пользовательских соглашений, полные сложных юридических терминов. Важно, чтобы пользователь продукта или услуг точно понимал и знал, на что он соглашается, а потому условия соглашений должны быть короткими и понятными для непрофессионала.
Также о действительном согласии много говорят биоэтики и философы, занимающиеся этикой медицины. В современном мире важно, чтобы пациент давал свое действительное согласие на медицинские процедуры, если он по каким-либо причинам не может это сделать — за него это согласие дают родственники или доверенное лицо.
А ведь еще до Второй мировой войны в медицинской этике действовало правило «врач знает лучше», в некоторых странах это и до сих пор актуально, а древнегреческий врач Гиппократ вообще советовал:
«Делайте всё спокойно и упорядоченно, скрывая большинство вещей от пациента, пока его лечите. Давайте только ту поддержку, которая нужна, отвлекая его внимание от собственных обстоятельств; в одном случае упрекайте его резко и строго, а в другом — утешайте его заботой и вниманием, не раскрывая ничего о его будущем или настоящем состоянии».
— Гиппократ, Decorum
Врач должен был лгать пациенту о его состоянии, если бы это шло на пользу лечению, ведь пациенту отказывали в автономии.
В культуре согласия важно спрашивать у партнеров, хотят ли они секса и как именно, обсуждать детали и быть готовым к отказу или к тому, что партнер может передумать в процессе. Культура согласия категорически против склонения к сексу силой — в том числе и с помощью психологических техник, так как полученное под давлением «да», как сказано выше, недействительно.
Многие жертвы также боятся идти в суд и вообще говорить открыто об изнасиловании, так как оно считается чем-то постыдным, а люди привыкли винить в изнасиловании жертву (этот феномен называется «виктимблейминг»). Психологи считают, что одна из причин этого — в нашем желании объяснить мир и защититься от его несправедливости. Признавать, что мы не всё можем контролировать, а также то, что плохие вещи могут происходить со всеми без разбору — психологически трудно. Нам хочется обезопасить себя, а потому мы отыскиваем в тех, с кем случается что-то плохое, причины произошедшему. Благодаря этому появляется иллюзия, что если мы будем вести себя по-другому, то с нами ничего плохого уж точно не произойдет.
Раньше, когда большая часть общества была религиозна, такие понятия, как карма, злой рок или дьявол, служили объяснением всего плохого. Однако в секуляризованном обществе нам заново приходится искать виноватого — и это часто оказываются сами жертвы.
Феминистки много работают над тем, чтобы это исправить и показать, что жертвы не виноваты в изнасилованиях и что единственный, кто несет ответственность за случившееся и должен быть наказан, — это сам насильник. В конце концов, мы ведь не виним убитого в том, что он был убит, а наказываем убийцу.
Большинство людей не понимают природу действительного согласия и спрашивают, нужно ли теперь перед сексом подписывать какие-либо бумаги, и боятся, что это убьет всю романтику.
Но изучать проблему согласия — означает не только спорить о юридических формальностях, а изучать себя и других и осознанно строить свои границы. Чтобы быть зрелыми, нам важно знать, что мы готовы позволять другим людям, а что — категорически нет. Размышления о согласии напоминают нам, что желания других людей могут отличаться от наших, а потому так важно уважать волю другого и интересоваться его внутренней жизнью.
Что почитать, чтобы узнать больше о согласии:
Мы всё еще мало что знаем о согласии. Лишь недавно его стали изучать как самостоятельный термин в этике и философии, а потому предстоит сделать еще много исследований, чтобы уточнить и улучшить согласие между людьми. Вот список современных научных статей в открытом доступе, посвященных согласию:
Нет значит нет: как культура согласия меняет наше общение и психологию
В 2020 году идея согласия многим кажется уже самоочевидной, однако большинство людей всё еще не осознают значимости этого понятия, и оно пока не стало общепринятой нормой. Психолог Наталья Ульянова по просьбе «Ножа» изучила путь, ведущий от культуры насилия к культуре согласия: почитайте, какие философские идеи лежат в основе этого процесса, в чем различие между установками «да значит да» и «нет значит нет», и вы увидите, какие существенные изменения происходят в человеческой психологии прямо сейчас.
Волна историй, объединенных хештегами #MeToo и #янебоюсьсказать, подняла в обществе крайне важный вопрос о границах допустимого в общении — особенно в общении с романтическим подтекстом. Представления о том, что можно и что нельзя, могут быть совершенно разными даже у людей, живущих в одном и том же правовом и культурном поле.
Если вы хоть раз читали комментарии к новостям об изнасиловании, наверняка встречали такое: «Да она сама этого хотела, а теперь строит из себя жертву!» Это ярко иллюстрирует, каким магическим действием обладает согласие: его предполагаемое наличие может превратить уголовное преступление в ничего не значащий эпизод. Поэтому сейчас, когда мы только учимся определять границы согласия, вопрос о том, что это такое, вызывает ожесточенные споры не только в соцсетях, но и в научных и общественных кругах. Почему так происходит?
Давайте вспомним, как культура насилия сменилась на культуру согласия и в законах каких стран это отразилось.
Понятие «культура согласия» (consent culture) появилось благодаря феминистскому дискурсу. Исследовательницы противопоставляют его социальному феномену «культура насилия» (rape culture) — это поощрение и нормализация отношений, построенных по принципу «кто сильнее, тот и прав».
Самые важные черты культуры насилия
Модель «Нет значит нет»
С развитием феминистского движения всё больше стали обсуждать проблему незащищенности женщин от разных видов насилия, в первую очередь сексуального. В результате исследовательницы предложили новую модель отношений, лозунгом которой стало «Нет значит нет».
Эта норма — ответ на принятое в обществе пренебрежение к женскому сопротивлению, которое транслируется многочисленными культурными стереотипами. Его можно увидеть как в обывательском «Женское „нет“ означает „да“», так и в псевдопсихологическом «Все девушки знают международный женский язык: „нет“ означает „может быть“, „может быть“ — „да“».
Формула «Нет значит нет» может применяться не только в отношении женщин: уважение к отказу вполне вписывается в норму детско-родительских, партнерских, межкультурных и других отношений.
Но эта модель имеет существенный недостаток: оказалось, что в силу различных обстоятельств жертва насилия не всегда может сказать нет. Это может быть невозможно по чисто физиологическим причинам: например, когда насильник подмешивает наркотики в напиток жертвы, после чего ее сознание отключается.
Однако гораздо чаще причины, по которым жертва не может сказать свое «нет», психологические: если озвучена (или подразумевается) угроза ее жизни и здоровью; если насильник давит авторитетом или статусом; если она уверена в собственной беспомощности и т. п.
Можно ли считать добровольным сексуальный акт в подворотне, если он предваряется небрежным поигрыванием пистолетом? А растление девочки-подростка отцом, от которого зависит ее жизнь в ближайшие пять-шесть лет? В этих случаях слово «нет» может и не прозвучать, ведь, произнесенное вслух, оно может стать спусковым крючком агрессии и усугубить страдания жертвы.
Модель «Да значит да»
Учтя недостатки формулы «Нет значит нет», активисты предложили новую модель определения границ насильственного воздействия — «Да значит да».
В этой модели взаимодействие считается допустимым только тогда, когда все его участники выразили явное и осознанное согласие с его содержанием и формой.
Таким образом, границы определения насилия снова сдвинулись. Теперь под него подпадают, например, сексуальные действия взрослого человека с женщиной, лежащей в коме, или с малолетней девочкой (в первом случае из-за невозможности дать явное согласие, а во втором из-за недостаточной осознанности решений, принимаемых ребенком).
Новая формулировка дает возможность разграничить не только физическое, но и психологическое воздействие.
Яркий пример насильственной коммуникации, происходящей без реального контакта участников, — феномен дикпиков, когда мужчины без запроса отправляют адресату фотографии гениталий.
В парадигме культуры насилия это действие называют шуткой (в лучшем случае с оговоркой «возможно, она неудачная»). Однако с точки зрения новой культуры — культуры согласия — оно однозначно расценивается как грубое домогательство и маркируется как недопустимое.
Как изменилось понятие насилия в законах
Система общественных взглядов изменилась — пришлось скорректировать и правовые нормы. В ряде стран изменилось уголовное законодательство в части определения понятия «изнасилование»: так, в США пересмотрели норму, по которой изнасилованием считался половой акт, совершенный с женщиной вопреки ее физическому сопротивлению.
С 2012 года американское законодательство стало наконец учитывать, что жертвы могут 1) быть обоих полов, 2) не оказывать сопротивления насильнику (из-за страха, физиологически обусловленной реакции ступора или ограниченных возможностей здоровья).
Израильский закон признает изнасилованием половой акт, согласие на который получено обманом (например, если врач уверяет, что совершает его в терапевтических целях, или если человек намеренно выдает себя за кого-то другого). Таким образом, в правовую систему вводится важное правило: согласие должно быть не только добровольным, но и информированным.
Однако самые громкие споры вызвала норма, принятая с 1 июля 2018 года: изнасилованием считается сексуальный акт, на который хотя бы один из партнеров не дал явного и недвусмысленного согласия. Причем это согласие может быть отозвано в любой момент.
Ко вполне закономерным опасениям добавляется и множество мифов, возникающих из-за недопонимания сущности культуры согласия. Например, многие уверены, что отлично понимают, что такое согласие, и им не нужна дополнительная информация об этом. На практике же нередко оказывается, что «согласием» посчитали тот факт, что жертва насилия ехала в поезде одна: значит, «искала себе приключений».
Еще одно распространенное убеждение — что если в законе закрепить запрет на сексуальные отношения без явно выраженного согласия участников, то люди погрязнут в несправедливых обвинениях, выданных задним числом. Впрочем, реальность не подтверждает этих опасений.
В качестве альтернативы исследователи предлагают другие названия новой культурной парадигмы, например «культура антинасилия», избегая обращения к слову «согласие» в заголовке.
Почему это, казалось бы, привычное понятие вызывает так много споров?
Как идея согласия появилась в гуманистической психологии
Термин «согласие» предполагает обращение к отдельному человеку как к субъекту взаимодействия, в то время как в традиционной культуре на первом месте групповой субъект: свобода личности строго ограничивалась требованиями и интересами общины — семейного клана, религиозной группы и т. п.
Однако в ХХ веке эту традицию пересмотрели — не в последнюю очередь благодаря развитию идей гуманистической психологии в трудах Ирвина Ялома, Эрика Фромма, Карла Роджерса и др. Новая норма предполагает приоритет личной свободы. А значит, границы того, как можно и как нельзя взаимодействовать с конкретным человеком, определяет в первую очередь он сам.
Право на волеизъявление, согласно новой норме, не зависит от принадлежности человека к этнической, религиозной, гендерной, возрастной или другой социальной группе.
Для нас сейчас всё это само собой разумеется, однако еще 150 лет назад субъектность признавалась только за взрослыми мужчинами, но не за женщинами и тем более не за детьми: их жизнь почти целиком зависела от воли родителей или супругов. Отношение к женщинам как ко второсортным существам до сих пор распространено и на постсоветском пространстве.
Современные психологи рассматривают согласие как одно из необходимых условий социально-психологической безопасности личности. Если мы вынуждены взаимодействовать (словесно, физически и тем более сексуально) с кем-то против своей воли, это само по себе является опасной, угрожающей психике ситуацией.
Примеры таких ситуаций:
Фактически во всех этих ситуациях человеку, которого насильно вовлекают в общение, отводится пассивная роль. Это часть процесса объективации и может иметь разрушительные последствия для психики.
Любопытно, что философская трактовка термина «культура согласия» выходит далеко за пределы не только сексуальных, но и вообще межличностных отношений. Ученые связывают его появление с нарастающей глобализацией, из-за которой социальные нормы размываются и смешиваются.
Может быть интересно:
В условиях, когда участники диалога (отдельные индивиды, группы или целые сообщества) могут общаться в режиме реального времени, физически находясь на разных континентах, нет универсальных правил «правильного» поведения — слишком велики культурные различия.
Единственная возможность выстроить взаимодействие, которое устроит всех участников, — осознанно относиться к ситуации здесь и сейчас, выражать активное согласие с тем, по какому принципу строится общение и что делают и говорят собеседники.
Примером такого диалога может быть виртуальная группа поддержки (например, материнская), члены которой делятся собственным травматическим опытом, могут выразить друг другу сочувствие, поделиться своими способами выхода из сложных ситуаций. Всё это предполагает уязвимость участников, поэтому такие сообщества часто формулируют своды правил поведения в группе.
Как правило, в безопасных пространствах приветствуются формулировки, которые соответствуют принципам ненасильственного общения:
Недопустимыми обычно считаются:
Предполагается, что человек, который присоединяется к сообществу, согласен с правилами взаимодействия в группе. Озвучивание норм, которые действуют в конкретном месте в конкретное время, позволяет создать сравнительно безопасное пространство для общения.
Однако даже в таких, казалось бы, прозрачных условиях регулярно возникают споры: новые участники осознанно нарушают установленные границы, пользуясь, как правило, стандартным аргументом: «Я же вам добра желаю!» Под видом добра подаются непрошеные оценки и советы в адрес членов или модераторов сообщества.
Читайте также:
За подобные выпады обычно предусмотрено наказание — от замечаний до бана. Впрочем, в реальной жизни «доброжелателей» тоже хватает, но уйти от насаждаемых поучений сложнее, чем в сети.
Почему идея согласия встречает сопротивление в обществе
У сторонников коллективизма и авторитаризма отсутствие единой или даже «национальной» идеи («единственно правильной»!) может вызвать весьма неприятное ощущение дезориентации.
В 2017 году 40 % россиян высказались в пользу «сильной руки» во власти — и, по оценкам «Левада-Центра», их число продолжает расти. Как правило, там, где вопрос решается с позиции сильного, согласие тех, кто стоит ниже в социальной иерархии, не учитывается при принятии решений — даже если эти решения касаются их напрямую.
Удивительно ли, что идея о том, что до начала общения следует заручиться согласием его участников (даже если они заведомо слабее), встречает активное сопротивление и на бытовом уровне?
Однако преимущество культуры согласия в том, что, если она принята за базовую норму, каждый человек вправе не только соглашаться на общение, но и отказываться от того, что ему не нравится.
Иными словами, мы можем обозначать свои границы (например: «Не надо на меня повышать голос», «Продолжать беседу в таком тоне я не буду») и прервать общение — или вообще не вступать в контакт, если границы не соблюдаются.
В итоге все остаются в выигрыше: любители пожаловаться на жизненные трудности утешают друг друга, а те, кому это кажется «бессмысленным нытьем», соревнуются в достижениях с единомышленниками.
Базовые принципы согласия
Философ Марина Меняева в своей диссертации «Культура согласия: сущность, становление, воспроизводство» называет важнейшие признаки такой культуры:
Принципиально важен также постулат о том, что согласие или несогласие с теми или иными нормами, правилами и ценностями становится для человека способом осознания своего «я».
Культура насилия, в которой главенствует принцип «Делай, что приказано», игнорирует и подавляет личность. А культура согласия побуждает к рефлексии — главному механизму духовного развития.
Акт согласия тесно связан с проявлением доверия, а значит, и с принятием определенных рисков. С одной стороны, согласие с другим человеком — это обязательное условие сотрудничества для достижения общей цели. С другой стороны, давая согласие, мы ожидаем, что партнер по общению будет вести себя согласно договоренности, и, если они неожиданно нарушаются, оказываемся в уязвимом положении.
Именно поэтому тема согласия в сексе привлекает особенное внимание. В других областях (финансовых, экономических, политических и т. п.) риски нарушения договоренностей страхуются с помощью официальных документов и свидетельств.
Интимная же сфера таит в себе множество теневых сторон: открытое обсуждение сексуального опыта табуировано, риски, которые несут партнеры при гетеросексуальном контакте, неравноценны, а в обществе существует множество гендерных стереотипов и заблуждений.
Модель таких новых отношений хорошо раскрывается в просветительском видеоролике «Чай и согласие», который выпустила британская полиция.
Понятно, что нельзя поить человека чаем, если он не хочет пить или лежит без сознания — даже если до этого вы уже пили вместе чай или он пил чай со множеством разных людей. Почему же это перестает быть очевидным, когда речь заходит о сексе?
Пора признать, что во всех сферах жизни новые нормы общения уже давно стали реальностью. Невиданная раньше доступность кого угодно кому угодно в любое время вынудила людей выстраивать новые границы виртуального и реального взаимодействия. Согласие уже давно не опция по умолчанию (раз оказался в зоне досягаемости, значит, согласен на разговор), а отдельный акт доброй воли, который нужен всякий раз, когда контакт возобновляется или переходит на следующий уровень близости.
Хороший пример — фраза «Тебе удобно говорить?», появившаяся в эпоху мобильной связи.
Во времена, когда телефонный разговор был привязан к конкретному месту — дому или работе, где был установлен проводной аппарат, — сам факт того, что собеседник взял трубку, уже означал согласие на разговор. Сегодня, когда звонок может застать нас где угодно, вопрос о согласии на общение становится необходимым элементом телефонного этикета.
Более того, при переходе в личном общении на тему, которая может ранить или обидеть собеседника, отсутствие фразы вроде «Тебе сейчас удобно об этом говорить?» всё чаще расценивается как грубое нарушение границ.
Мир изменился и продолжает меняться. Глобализацию, информатизацию и гуманизацию общества уже невозможно отменить: они влияют на все сферы жизни.
В новой парадигме целью человечества становится не воспроизводство идеальных винтиков общества, живущих «как положено», хотят они того или нет, а воспитание чувства внутренней свободы и творческой реализации каждого человека. А это невозможно без взаимного уважения к волеизъявлению и мировоззрению других людей.