ананасная вода для прекрасной дамы сатана печет блины
Консервированный Пелевин в ананасном соку
Пелевина можно было бы заподозрить в «троллинге», направленном на таких, как я, обидчивых рецензентов, способных еще кое-как связать классические аллюзии во внятный месседж. Можно было бы, если б не неожиданно серьезная, усталая и злая интонация всей книги — в «Ананасной воде» Виктор Олегович перестал быть эстрадным юмористом, бичующим общественные язвы с мощью и горечью Салтыкова-Щедрина. Из желчного социального сатирика Пелевин превратился чуть ли не в Савонаролу в костюме продвинутого Петросяна. «Представьте, что вы затюканный и измученный российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто приводит в движение зубчатые колеса, на которые день за днем наматываются ваши кишки, и начинаете искать правду — до самого верха, до кабинета, где сидит самый главный кровосос. И вот вы входите в этот кабинет, но вместо кровососа видите нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про «прогнило и остоебло» — такую, что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сформулировать подобным образом не можете. А он поет вам еще одну, до того смелую, что вам становится страшно оставаться с ним в одной комнате.
И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну совершенно некуда — и, главное, незачем. Ведь не будете же вы бить дубиной народного гнева по этой умной братской голове, которая в сто раз лучше вас знает, насколько все прогнило и остоебло. Да и горечь в этом сердце куда острее вашей».
Второй рассказ — «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» — посвящен «талантливому русскому мальчику» Савелию Скотенкову, наделенному даром Вавилена Татарского, но не сумевшему достичь высот Владислава Суркова и потому примкнувшему к исламским партизанам. Описывать технические детали этой истории нудно и утомительно; если в двух словах, то Скотенков нашел способ бороться с беспилотными американскими военными самолетами, работавшими под управлением искусственного интеллекта — «нейронных сетей». Принцип работы этих сетей походил скорее на человеческое мышление, чем на компьютерные вычисления, и вариант Скотенкова — пожалуй, одно из самых смешных мест в книге. Талантливый русский мальчик в зоне патрулирования беспилотников писал на земле обидные для американского патриота слова, и очеловеченные самолеты обижались, зависали и падали. Слова по-прежнему сильнее любого металла, дискурс антиамериканских сур побеждает гламур новейших военных разработок. Пугающая сила слов: «Сначала человек с помощью слов описывает то, что есть. Затем он меняет порядки слов в предложениях и получает описание того, чего нет. А потом он пробует это сделать. Так появляется «воздушный корабль», «подводная лодка», «конституционная монархия» и «анальный секс». Современный мир с его навороченными технологиями и большими деньгами живет по древним дикарским законам: стоит начертить на песке таинственные знаки — и пламень небесный не сожжет шалаши, хлев и сортир. Тогда не является ли литература, в том числе и пелевинская, таким магическим «заговОром», призванным спасти нас как от американской, так и от суверенной демократии.
«Созерцатель тени» — пронзительный, изящный и сложный рассказ о вечности, душе и свете, который обязательно станет классическим. Похожие образцы жанра — «Иван Кублаханов», «Онтология детства», «Свет горизонта». Работающий в Индии русский гид Олег, знакомый с веществами не понаслышке, начинает разговаривать со своей тенью. Пересказать головокружительные логические фокусы, описывающие это общение, все равно не получится, да и страшно их пересказывать. В конце концов Олег сам становится своей тенью и проваливается в настоящий, потусторонний мир, в котором он сразу и тень, и неведомый треугольник мысли, рождающий эту тень, и мысль об этом треугольнике, и свет, рождающий все вышеперечисленное, да и весь мир, который опять же — и тень, и мысль, и свет… Как и первый рассказ сборника, этот текст тоже мог бы сойти за автопародию — фирменные пелевинские кульбиты, непереносимая сложность, сводящаяся к сияющей простоте, тупость и тяжесть материальной клетки, в которой мы все заперты, и настоящая жизнь, в которую мы просыпаемся после смерти, — все это доведено до предела. Но странная, необъяснимая хитрость рассказа в том, что пока герой переживает эти откровения, читатель переживает вслед за ним, все понимает и узнает, но как только трип заканчивается и становится ясно, что Олег был под действием веществ и чуть не устроил пожар, восторг понимания пропадает.
«— Так что здесь случилось? – спросил полицейский.
— Вот этот наш мир, где мы живем… Все это творение… Оно существует скрытно и абсолютно незаметно… И устроено оно таким образом, что если какой-нибудь из его элементов начинает всерьез интересоваться вопросом о природе и назначении творения, то он незаметно исчезает, а творение пребывает дальше… Нигде…
Полицейский понимающе кивнул и сделал выразительный жест — словно колол себя шприцем в толстую задницу».
Олег остается в грязной индийской хижине разбираться со свиномордым полицейским, договариваться о взятке, и, вспомнив «П5», мы подозреваем, что его все равно «отправят пыхтеть на контору, потому что кидают мусора так же легко, как берут лэвэ», и потому что надо «закрыть» того, кто слишком настойчиво интересуется природой и назначением, — а мы останемся наедине с нашей тенью. Возможно, что-нибудь она нам и объяснит.
Следующий рассказ «Тхаги» был опубликован еще в июне в журнале «Сноб». В нем рассказывается о секте индийских душителей, совершавших человеческие жертвоприношения кровожадной богине Кали — женщине с мечом, которую ошибочно принимают за героиню плаката «Родина-мать зовет». Она зовет, только не для того. Древние безумцы не были, как считалось, уничтожены англичанами-колонистами, а дожили до наших дней и широт и теперь заманивают посвященных с помощью тонких лингвокультурологических намеков. Плененный московским офисом тхагов молодой человек с детства мечтал стать адептом «чистого зла» и теперь радуется, что наконец-то прибился к своим. Выслушав всю правду о себе, тхаги, замаскированные под дилеров «Лады-калины» (небольшое пророчество и привет премьеру), не принимают старательного неофита в свои ряды, а просто приносят его в жертву своей богине. Мораль? Можно и мораль. Тоталитарной секте нельзя служить, можно лишь стать мясом для мясорубки, ручку которой вращает нереально четкий пацан, наматывая ваши кишки на вертикаль власти.
Последний, самый легкий, светлый и грустный «святочный» рассказ «Отель хороших воплощений» опять же близок раннему пелевинскому «Ивану Кублаханову». Ангел-сверхпроводник приветствует юную душу, прекрасную даму по имени Маша, которой вскоре предстоит воплотиться в дочь олигарха. Они заглядывают в уютное горнолыжное шале, в котором два олигарха сначала яростно спорят друг с другом, а потом, уладив дела, отдыхают с девушками. В разгаре совокупления одного олигарха с «нежнейшим существом, которое продает себя так дорого, что это уже похоже на любовь» (снова «П5»), перед Машей открывается «длинный розовый коридор, в конце которого что-то загадочно и нежно мерцало». Но пристав к ангелу с вопросами о формах бытия, Маша упустила свой шанс оформиться самой. «…рыжеусый притормозил, склонился над крестцом своей подруги и стал делать что-то непонятное.
— Все, — сказал ангел, — проглядела ты свое счастье…»
Все через одно место — как бы говорит нам Пелевин. Отказавшись от воплощения в нашем мире, где высшее удовольствие заключается в шале, шампанском и анальном сексе, прекрасная дама проснулась в настоящую жизнь. «На миг она снова увидела гостиничный номер, где вспотевший лыжник отплясывал с двумя хохочущими девушками у камина, и поняла, что просыпается от сна, который так и не успела увидеть. Последним, что она различила, была стоящая на столе банка с нарисованным на боку ананасом — Маша подумала, что никогда теперь не узнает, какой вкус у воды внутри. Но там, куда она просыпалась, додумать эту мысль было уже нельзя. А когда закрылся горящий алмазным огнем небесный глаз, исчезло черно-синее пространство, в котором только что висел ангел — и все снова стало Тем, чем было и будет всегда».
Прекрасная дама отказалась от консервированных ананасов, значит, придется снова жизнь отдавать в угоду. Но что-то подсказывает мне, что в следующий раз это случится нескоро. В следующем году вроде бы точно обещают выход фильма Generation P, и у Пелевина, возможно, не будет необходимости продавать новую книгу. Нет больше смысла объяснять и осмеивать это сплошное «прогнило и остоебло». Пелевин в последней книге законсервировал себя в отличном состоянии и дал понять, что портиться не входит в его планы. Когда же, наконец, произойдут большие и пугающие перемены, Пелевин вернется, чтобы заклеймить всех и дать надежду каждому. Или не вернется — устроится барменом в поэтический кабачок, но и там, боюсь, он не удержится и, выйдя на эстраду, встанет под стробоскопом и выстрелит в зеркальный шар этого фальшивого мира из авторучки.
Ананасная вода для прекрасной дамы. Виктор Пелевин
Каждая встреча с новой книгой Виктора Пелевина – радость для читателя.
Предвкушение новых историй от талантливого рассказчика уже дорогого стоит. А читатели-почитатели знают, чего можно ожидать от новых текстов Пелевина.
Прежде всего – речь пойдёт об основополагающих вопросах бытия. Восприятие мира и проверка истинности этого восприятия. Совершенно невероятные механизмы, скрытые за общепринятыми декорациями Реальности. Существование души, потусторонние её путешествия (даже если это наркотический трип), пересечения разных восточных верований. Сила человеческой мысли, сила звучащего слова…
И в новой книге всё это есть.
Вместе с тем, творчество Пелевина вызывает массу нареканий.
В чём его только не обвиняют: в богохульстве и пропаганде восточных религий, в упрощении сложнейших теологических вопросов и в излишней насыщенности текста малоизвестными терминами, требующими широкой эрудиции от читателя.
Обвиняют и в пропаганде наркотиков, забывая о суфийской поэме-мансави «Опьянённый бродяга» великого персидского поэта тринадцатого века (рождённого в Афганистане) Джалаладдина Руми. В исламской мистической поэзии опьянение было метафорой духовного экстаза, и никому не приходило в голову обвинять Руми в пропаганде запрещенных шариатом веществ, ибо в традиционных обществах чиновник был поэтом и воином.
Безусловно – эти книги не для «ленивых умом».
Каждая история, рассказанная Пелевиным, требует осмысливания.
Второе повествование – «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» поднимается до гениальной символики.
Русский сотрудник внешней разведки Савелий Скотенков внедрён в ряды афганского «Талибана». Ранее он читал в Дипломатической Академии курс лекций под названием «Основы криптодискурса». В этом курсе говорилось о том, что любой дипломатический или публицистический дискурс всегда имеет два уровня:
Манипуляции фактами служат просто внешним оформлением энергетической сути каждого высказывания. Представьте, например, что прибалтийский дипломат (которого Пелевин именует «балтийским шпротоё.ом») говорит вам на посольском приёме:
— Сталин, в широкой исторической перспективе – это то же самое, что Гитлер, а СССР – то же самое, что фашистская Германия, только с азиатским оттенком. А Россия, как юридический преемник СССР – это фашистская Германия сегодня. На сущностно-энергетическом уровне эта фраза имеет приблизительно такую проекцию:
«Ванька, встань раком. Я на тебе верхом въеду в Европу, а ты будешь чистить мне ботинки за десять евроцентов в день».
На этом уровне ответ, разумеется таков:
«Соси, чмо болотное, тогда налью тебе нефти – а если будешь хорошо сосать, может быть, куплю у тебя немного шпрот. А за то, что у вас был свой легион СС, еврейцы ещё сто лет будут иметь вас в сраку, и так вам и надо».
Но на геополитический уровень сущностный ответ переводится так:
— Извините, но это довольно примитивная концепция. Советский Союз в годы Второй мировой войны вынес на себе главную тяжесть борьбы с нацизмом, а в настоящее время Россия является важнейшим экономическим партнёром объединённой Европы. И любая попытка поставить под вопрос освободительную миссию Красной Армии – это преступное бесстыдство, такое же отвратительное, как отрицание Холокоста.
Традиционной бедой российской дипломатии является смешение уровней дискурса.
Так вот, Савелий Скотенков нашёл свой метод борьбы с БПЛА (беспилотными летающими аппаратами). И он умело уничтожал эти дроны, вооруженные ракетами и высокоточными бомбами. Полностью компьютеризированное управление БПЛА неизбежно выходило из строя, когда в поле «зрения» оптики этого аппарата появлялись длинные сентенции на английском языке. И вот эти квазипоэтические отрывки (инсургенты называли их сурами) были сочинены Аль-Эфесби прямо в полевых условиях и без участия третьих лиц. Тексты очень близки к сущностному языку Савелия Скотенкова. От этих текстов компьютеры, управляющие БПЛА, зависали. Таким образом, Аль-Эфесби лично уничтожил 471 беспилотник, после чего Савелия стали называть «наземным асом» и сравнивать то с Гансом-Ульрихом Руделем, то с Буби Хартманом.
Пелевин именно в этом рассказе задаёт себе важный вопрос:
«Куда ушла романтическая сила, одушевлявшая наш двадцатый век?»
Ответ выглядит так:
«Если всем людям вместе суждено определённое количество счастья и горя, то чем хуже будет у вас на душе, тем беззаботнее будет чья-то радость, просто по той причине, что горе и счастье возникают только относительно друг друга.
Весь двадцатый век мы, русские дураки, были генератором, вырабатывавшим счастье западного мира. Мы производили его из своего горя. Мы были галерными рабами, которые, сидя в переполненном трюме, двигали мир в солнечное утро, умирая в темноте и вони. Чтобы сделать другую половину планеты полюсом счастья, нас превратили в полюс страдания».
Во второй части книги («Механизмы и боги») текст разбит на три повествования.
В первом рассказе («Созерцатель теней») полунищий русский искатель духовного просветления подрабатывает в Индии гидом-переводчиком у богатых туристов. В одном из таких путешествий он встречается с упоминанием отшельника, который мог говорить с собственной тенью. Он увлекается идеей и осуществляет передачу практики медитации.
Но если рассказывать подробней – то слишком много места займёт мой обзор.
Последний (самый короткий – менее двадцати пяти страниц) текст «Отель хороших воплощений». Это диалог ещё не воплотившейся души и того ангела, который её принес к моменту зачатия тела. В этом коротком тексте читатель видит обобщение космологии Пелевина.
Надеюсь, что человек, который ещё не знаком с творчеством Виктора Пелевина, после ознакомления с этим «дайджестом» захочет прочитать книгу полностью.
Дело того стоит.
Ананасная вода для прекрасной дамы сатана печет блины
Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru
А порой мне читали такие стихи, что эти чувства настигали одновременно:
— Путают путь им лукавые черти.
Даль просыпается в россыпях солнца.
Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.
Мук не приявший вовек не спасется…
И постепенно мне стало понятно, чего от меня ждут: вот так же прогреметь полными непостижимой простоты словами в чужом сознании, оглушить его и угнать, как угоняют машину или самолет.
Сеанс сенсорной депривации, когда произошло самое главное событие моей жизни, я запомнил в мельчайших подробностях.
Все началось как обычно. Минут через сорок после того, как я погрузился в соленую воду, квасок Добросвета начал действовать, и я полностью слился с темной влажной тишиной. Редкие мысли, возникавшие в моей голове, казались сами себе настолько громоздкими и неуклюжими, что, словно устыдившись своего уродства, исчезали сразу после того, как отражались в зеркале моего неподвижного ума.
И вдруг это ровное зеркало разбила кувалда загремевшего в моем мозгу баса:
— О ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто всё собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: Бог!
Своими жирными интонациями чтец напоминал типичного диктора какой-нибудь московской FM-радиостанции. В уме сразу возникал образ эдакого в меру наглого, скользко-оборотистого и хитрожопо-нахрапистого субъекта рыночных отношений, вооруженного смартфоном последней модели. Видимо, помощники Шмыги решили сэкономить на артистах и наняли по дешевке одного из тех молодцев, которые смердят в эфире своими руладами о дешевых кредитах и мгновенной продаже жилплощади.
Я все-таки отвлекся — и стал думать о том, что московский радиобизнес достоин всяческого уважения за свою способность паразитировать на западной попсе, которая сама насквозь паразитична: надо все-таки уметь не просто ежедневно сосать кровь у вампиров, но еще и серьезно отравлять при этом воздух над огромной территорией…
Впрочем, думал я, одно дело вести такой бизнес самому, а совсем другое — слушать радио. Этого не надо делать никогда, особенно за рулем.
Человек сидит за баранкой, глядит в ветровое стекло, за которым творится сами знаете что, и совершенно не замечает, какие изощренные смысловые гарпуны вонзаются в его сосредоточенный на дороге мозг. Это, извиняюсь, как если бы он под гипнозом стоял раком без штанов и даже не видел, кто и в каком порядке пристраивается к его заду — а местами в очереди торговал бы коммерческий отдел радиостанции.
А ведь кроме рекламы там есть еще и песни. Их вообще надо анализировать вместе с психиатром куплет за куплетом. Вот так поездил денек по Москве — и встал из-за баранки лет на десять старше и мудрее, с особым блеском в глазах и твердым намерением завтра же взять кредит под смешные проценты… Ой-вей, и ведь все, что окружает человека в современном городе, имеет практически ту же природу. Какое уж тут задуматься о Боге.
Тут я понял, что слишком глубоко провалился в размышления о радиобизнесе — а все потому, что читать подобные стихи должен человек, у которого есть хотя бы зачаток бессмертной души. Вместе с тем, я не пропустил ни одной стихотворной строчки, потому что мой освобожденный от тела ум развивал удивительную скорость: вся эта цепь мыслей заняла лишь крохотную долю секунды.
— Не могут духи просвещенны,
От света твоего рожденны,
Исследовать судеб твоих:
Лишь мысль к тебе взнестись дерзает,
В твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг!
Неожиданно моя мысль вознеслась к чему-то бесконечно-высокому и прекрасному, и тут же, как и было обещано, исчезла. Но, перед тем как она исчезла, я все же успел понять, что такой невообразимый взлет возможен, и это прекрасное — на самом деле существует в его высшей точке…
— Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек…
Когда ослепительная вспышка света, в которую превратили меня эти строки, опять сменилась сырой тьмой, я понял, что Добросвет сегодня дал мне какой-то особенно мощный коктейль — и перевел мой подвешенный в невесомости ум в режим форсажа.
Мне приходилось переживать смысл каждого слова с небывалой силой и ясностью. Я не просто пропитывался чужим мистическим опытом — он делался моим. Мне стало страшно, потому что я понял: стоит мне расслабиться, и эти гэбэшные сволочи действительно заставят меня познать Предвечного.
— Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от тебя родятся…
Я увидел эти искры — или, точнее, опять заметил. После кваса они начинали роиться в темноте примерно на сороковой минуте каждого сеанса — но можно было перестать обращать на них внимание, и тогда они исчезали.
— А я перед тобой — ничто.
Ничто! — Но ты во мне сияешь
Величеством твоих доброт;
Во мне себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод…
Мне показалось, что я стал огромной каплей, в которую влилась вся сверхсоленая вода из ванны, где я парил. И что-то неизмеримое и ослепительное уже готово было отразиться во мне, но помешал проклятый чтец, — кажется, он перепутал строчки, сбился с ритма и сразу загнусавил чуть быстрее:
— Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? — безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я Бог!
Дальше я постараюсь точно описать посетившие меня переживания в порядке их появления — вслед за вызвавшими их словами.
И я стал царем. Это было неприятно и тревожно, потому что я знал: скоро меня с семьей расстреляют в подвале романтические красные часовщики.
Потом я сделался рабом. Это было как прийти лишний раз на курсы «Intermediate Advanced» в восемь тридцать утра.
Наконец я стал червем. Это был особо унылый момент — мне показалось, что время остановилось, и я теперь вечно буду рассказывать о мобильном тарифе «любимый» в бесконечной эфирной пропасти между последним гэгом Сидора Задорного и шансоном «Брателла сам отнес матрас на петушатник».
А потом я вдруг стал Богом.
Как передать тот миг.
Знаете, все эти приторные индийские метафоры насчет того, что Бог и его искатель подобны паре возлюбленных — это таки самая настоящая правда. Здесь, конечно, не такая любовь, после которой остаются детки или хотя бы песня «Show must go on». И все же из человеческого опыта этот миг сравнить больше не с чем.
Так же замирает сердце перед сказочной невозможностью того, что сейчас произойдет, так же побеждаешь смущение и стыд, перед тем как полностью открыться — но только в убогой земной любви через десять минут уже понимаешь, что тебя просто использовала в своих целях равнодушная природа, а здесь… Здесь обещание чуда действительно кончается чудом. И описать это чудо, как оно есть, нельзя. То есть можно, но слова не позволят даже отдаленно представить описываемое.
И все-таки самое важное я попытаюсь сказать. Знаете, часто в нашем мире ругают Бога. Мол, бензин дорогой, зарплата маленькая и вообще мир исходит гноем под пятою сатаны. И когда люди такое говорят, они в глубине души думают, что чем больше они так гундосят, тем больше процентов Бог им должен по кредиту доверия — ведь все теперь ушлые, хитрые и понимают, как выгодно иметь за душой свой маленький международно признанный голодомор. И я тоже, в общем, примерно так рассуждал.
И вдруг я понял, что Бог — это единственная душа в мире, а все прочие создания есть лишь танцующие в ней механизмы, и Он лично наполняет Собой каждый из этих механизмов, и в каждый из них Он входит весь, ибо Ему ничто не мелко.
Я понял, что Бог принял форму тысячи разных сил, которые столкнулись друг с другом и сотворили меня — и я, Семен Левитан, со своей лысиной и очками, весь создан из Бога, и кроме Бога во мне ничего нет, и если это не высшая любовь, какая только может быть, то что же тогда любовь? И как я могу на нее ответить? Чем? Ибо, понял я, нет никакого Семена Левитана, а только неизмеримое, и в нем самая моя суть и стержень — то, на что наматывается весь остальной скучный мир. И вся эта дикая кутерьма, на которую мы всю жизнь жалуемся себе и друг другу, существует только для того, чтобы могла воплотиться непостижимая, прекрасная, удивительная, ни на что не похожая любовь — про которую нельзя даже сказать, кто ее субъект и объект, потому что, если попытаешься проследить ее конец и начало, поймешь, что ничего кроме нее на самом деле нет, и сам ты и она — одно и то же. И вот это, неописуемое, превосходящее любую попытку даже связно думать — и есть Бог, и когда Он хочет, Он берет тебя на эту высоту из заколдованного мира, и ты видишь все ясно и без сомнений, и ты и Он — одно.
Как будто я летел за вихрем искр, и был одной из искр и всем вихрем, и смеялся и пел на разные голоса… Продолжалось это совсем недолго, не больше секунды, но за эту секунду я познал так много сокровенного, что странные и непостижимые видения преследовали меня потом не один год. Словно я зашел в небесный дворец по другому делу — хотя довольно непонятно, какие вообще могли быть дела у Сени Левитана в небесном дворце, — и случайно заглянул в ковчег великой тайны…
Потом я лежал в соленой воде, и слезы двумя ручьями текли из моих глаз, и я уже знал, что одна эта секунда искупила и все мои беды, и все страдания мира.
— Господи, — прошептал я, — ты поразил меня в самое сердце…
— Тысяча семьсот восемьдесят четвертый год, — отозвался в моем черепе сальный бас радиодиктора. — Гавриил Романович Державин. Ода «Бог».
Я ничего не сказал о случившемся ни Шмыге, ни Добросвету — это казалось мне предательством самого чудесного переживания, которое было у меня в жизни.
Внешне все продолжалось по-прежнему: я проглатывал стаканчик психотропного кваса и нырял в свою цистерну, после чего в моем мозгу начинали звучать голоса, рассказывающие о Боге. Но теперь все было по-другому. Теперь я знал, о чем они говорят, и мог отличить правду от вымысла или уродливых спекуляций мертвого интеллекта.
Мне не надо было для этого даже слишком задумываться. Когда я слышал неправду, она оставалась просто словами. А когда я слышал правду, я сразу же переживал ее, и передо мной открывалось еще одно лицо Бога, которых у Него оказалось бесконечное число. Чудесное происходило опять и опять.
Но ужас был в том, что я не мог пережить слияние с Абсолютом без депривационной камеры и кваса, которым поил меня Добросвет. Когда я снова обретал свое человеческое тело, мои духовные очи зарастали коростой тревог, обид и желаний, облеплявших мой ум, как только я вылезал из соленой воды. Я пытался бороться, но каждый раз неподконтрольные мне психические силы перехватывали власть над моим рассудком, и я превращался в такой же неодушевленный механизм, как те, что ходили вокруг.
Вернее, дух во мне был, и это был дух Божий, равно пронизывающий всех и вся, но он и не думал прикасаться к рычагам управления, как ребенок не трогает заводную машинку, которую пустил по полу. И все мы были такими машинками, и, как ни смешно это звучит, воистину должны были славить играющего в нас ребенка — ибо он был всеми нами, и вне его нас просто не существовало. Но рассудку этого никогда не понять, ибо у этого ангела совсем другая служба.
Одним словом, я попался на крючок. Пока меня пускали в депривационную камеру, где меня раз за разом встречал Бог, я не ушел бы от Шмыги с Добросветом по своей воле — и дело было уже не в миллионе долларов.
Однажды после сеанса меня привели в комнату мониторинга, где сидели они оба.
— Ну как, Семен? — спросил Шмыга.
Переживания последних недель сделали меня застенчивым и пугливым — не зная, что ответить, я, должно быть, косился на них, словно выпавший из гнезда птенец.
Птенец уже давно не брился, это была правда.
— Там вода очень едкая, — пришел мне на помощь Добросвет. — Если бриться, щеки режет.
— Помнишь еще, значит, — усмехнулся ему Шмыга и опять повернулся ко мне. — Как проходит подготовка?
Я уклончиво пожал плечами.
— Достиг? — спросил он.
Шмыга положил на стол маленький диктофон и нажал на кнопку. Я вдруг услышал свое собственное тихое бормотание.
— Нет, ты таки не понимаешь, Мартин… Вот когда ты говоришь про диалог еврея с Богом. Ну о чем Богу говорить с евреем? Такой диалог… — и тут мой голос налился размеренной левитановской силой и стал ликующе-победоносным, а все произносимые им слова сразу сделались увесистыми и серьезными, как названия большой кровью отбитых у врага городов, — такой диалог, Мартин, делается возможным только после того, как Бог поднимет еврея до себя. А когда такое случается, Мартин, еврей в силу самой этой высоты становится Богом, ибо на высоте Бога есть только Бог. И говорить там, Мартин, уже особо не о чем, потому что все ясно и так… Но мы… — и тут вместо Левитана-диктора я снова услышал Левитана-лузера, — но мы один раз уже так обожглись на этом вопросе, что давать своих советов я не стану и лучше тихо промолчу…
Шмыга выключил магнитофон.
— С кем это ты беседуешь? — спросил он подозрительно.
— Я… Я не знаю, — ответил я. — Я вообще не помню, чтобы когда-нибудь такое говорил.
— Не помнишь, — сказал Шмыга, — потому что говорил во сне. А пленочка все помнит… Зубик-то у тебя, Сеня, работает не только на прием, но и на передачу.
— Это он с Мартином Бубером дискутирует, — вмешался Добросвет. — Мы ему в ванне эту тему пару раз прокачивали, так Сеня, видно, запомнил и теперь во сне с ним спорит.
— Агент мирового сионизма, — сказал Добросвет. — Даже не агент, а самый, можно сказать, махровый мировой сионист.
— Чего ж ты ему таких соловьев-то ставишь? — нахмурился Шмыга.
— А иначе нельзя, товарищ генерал, — ответил Добросвет. — Мы ведь его не к концерту во Дворце Съездов готовим. А сами знаете к чему.
— Вообще-то да, — согласился Шмыга и сделал серьезное озабоченное лицо — какое крепкие задним умом бюрократы вроде Ельцина делают, когда хотят показать государственную важность своей думы.
Посидев так с минуту — но так и не поделившись с нами своей высокой мыслью, — Шмыга поднял на меня взгляд и спросил:
— Так о чем ты с ним спорил? Что-то я суть вопроса не до конца ухватил.
— А вы спецквасу попейте, — сказал я, дерзко глядя ему в глаза, — а потом ложитесь в ванну на недельку. Тогда, глядишь, и ухватите.
Но Шмыга не обиделся. Он вдруг улыбнулся с неожиданной теплотой и сказал:
— Сколько тебе раз повторять, Сеня. Мы с тобой на «ты». На «ты», понял? Больше никогда меня так не обижай.
Нет, все-таки Шмыга был не такой простой человек, каким хотел казаться в служебном кругу, и я постепенно начинал это понимать. Некоторое время я выдерживал оловянное давление его глаз, а потом подумал, что могу случайно вспомнить их в депривационной камере, и отвел взгляд.
— Думаю, он готов, — нарушил тишину Добросвет.
— Я тоже так думаю, — сказал Шмыга. — Будем понемногу начинать. Как там дела с ангелами?
Как оказалось, я был не единственным участником операции — кроме меня, в ней действовали еще и «ангелы». Разумеется, это были не настоящие ангелы, о природе которых я говорил выше. Так Шмыга с Добросветом называли голоса, которым предстояло зазвучать в черепной коробке американского президента вместе с моим.
В качестве ангелов были задействованы выросшие на Западе дети дипломатов, говорившие на английском с младенчества: с ангельским произношением не должно было быть никаких промахов, ибо неподсуден человеческому разумению один лишь Господь.
Ангелам, разумеется, не объясняли, в чем именно они участвуют — им говорили что-то смутное об озвучке секретных фильмов и убедительно просили держать язык за зубами, чтобы у родителей не было проблем по службе. Семьи дипломатов, как объяснил Добросвет, живут на таком градусе паранойи, что полная секретность после такой просьбы была гарантирована.
Записывали деток по-отдельности — примерно как людей, чьи голоса я слышал в депривационной камере. На одного ангелочка приходилось всего по нескольку фраз в каждом из ангельских посланий, и разбивать текст старались таким образом, чтобы никто из детей не мог понять, о чем на самом деле речь.
Когда выяснилось, что о содержании ангельских посланий не буду знать даже я сам, во мне впервые затеплилась надежда все-таки выпутаться из этой истории живым. Кстати сказать, через несколько месяцев я случайно увидел на базе одного из ангелов, девочку лет одиннадцати с теннисной ракеткой под мышкой — и умилился, и тихо позавидовал чужому светлому детству.
У Шмыги на базе был собственный маленький кабинет — он был не так гламурен, как московский, но его тоже украшали фотографии знаменитостей и сувениры: снимок бледного Бадри Патркацишвили, которому молодой Шмыга что-то назидательно говорил на ухо, кубок «Лучшему биатлонисту части» и сушеная морская звезда бледно-красного цвета с либерально подогнутыми лучами.