Великий бал у сатаны — одна из центральных сцен в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Антибожественная литургия сатаны, дьявольская пасхальная служба.
Для понимания этой сцены необходимо учесть, что бал происходит в ночь со страстной пятницы на Великую Субботу — по канону это время телесной смерти Христа на кресте и его погребения, поскольку все события романа разворачиваются в предпасхальные дни предположительно 1935 года. В указанной сцене обнажаются своеобразные литургические мотивы романа.
Священнодействия Божественной Литургии основаны на символическом воспроизведении тайной вечери и искупительной жертвы, которая была принесена Христом за грехи всего человечества. Разрезая копием большую просфору, знаменующую Христа, священник произносит слова: «Жрется Агнец Божий, вземляй грех мира, за мирский живот и спасение». В отличие от ветхозаветных и языческих жертвоприношений это подчеркнуто бескровная жертва (надо отметить, что это правило неуклонно соблюдается во всех поместных церквях — православной, католической и пр.). Но как явствует из описания бала в романе, за основу взято именно православное пасхальное богослужение.
Помимо хлеба и вина, копия и чаши к необходимым вещным атрибутам Литургии относятся, в частности, престол с семисвечником и жертвенник. С ними мы как раз и встречаемся на квартире у Воланда. «Дубовый на резных ножках стол» стоял прямо перед кроватью хозяина, а в семисвечнике (и здесь идет аллюзия на светильник, который свойственен и православному богослужению и иудейскому (менора)) горели восковые (как и положено по церковному уставу) свечи. Второй стол, «с какой-то золотой чашей» и также с канделябром, стоял в отдалении—прозрачный намек на жертвенник, располагающийся в алтаре в северо-восточной части, в нескольких шагах от престола. Запах серы и смолы, замеченный Маргаритой,—прямое следствие каждения «чертовым ладаном». Воланд возлежал за столом—то есть на так называемом «горнем месте».
Черная литургия Воланда начинается со сцены омовения в крови и облачения Маргариты в «священнический» наряд. Перед балом у Сатаны персону королевского происхождения омывают в бассейне с кровью. Причем стоит отметить, что кровь, в которой омывают Маргариту, также осквернена. В памяти возникает «знаменитая» графиня Батори, принимавшая ванны из крови девственниц. Кроме того, в романе в этой сцене есть определённая ссылка на иудейскую микву, В данной ситуации такая ссылка весьма многосмысленна—она объединяет мотивы осквернения, символического кровосмешения и сакрального «породнения». Надо еще иметь в виду, что именно определенная женская кровь, наполняющая микву, является категорическим препятствием для вхождения в алтарь христианского храма.
В следующей сцене, во время прибытия гостей, колено Маргариты поочередно покрывают поцелуями все званые гости сатанинского бала. Здесь дело уже не только в осквернении: одновременно каждый из них забирает у Маргариты часть жизненной силы. Нечисть может существовать только за чужой счет. Коровьев не случайно предупреждает: от невнимания королевы гости могут «захиреть». Понятно, что через некоторое время Маргарита в изнеможении едва не валится с ног, и лишь повторное омовение в кровавом бассейне дает ей силы продержаться до конца действа.
Стоит отметить и еще одно обстоятельство, которое важно для осмысления сцены. На бал прибывают не просто грешники. Даже простой грешник, раскаявшийся в последний момент или после смерти, по христианскому пониманию, достоин осуждения Христом на Страшном суде, но осуждения оправдательного. На бал Воланда прибывают не просто грешники, а не раскаявшиеся. И при этом не просто не раскаявшиеся, а идейные грешники, для которых зло — неотъемлемая часть бытия, их бытия. Своим существом они оправдывают не только свое злое существование, но и само зло, и свое служение ему. Таким образом фактически на бал прибывают апологеты сатаны. Единственным персонажем, который, как может показаться, случаен на балу — Фрида. Однако Фрида выполняет на балу ту же роль, что и Бегемот в свите Воланда — шута. Не случайно Фрида обращается к Маргарите чтоб остановить поток издевательств над собой.
Правила сатанинской литургии требуют отличия от христианской, причем не просто отличия, а прямого контраста, вывернутости на изнанку. Как было указано ранее, первое отличие — выставление себя на место Бога в «горнем месте». Далее, как бы вскользь, это подчеркивается одеждой дьявола—длинной ночной сорочкой, грязной и залатанной на левом плече. Это—противопоставление архиерейскому одеянию с застегиваемым на левом плече и с него спускающимся омофором. Другой мотив профанации святыни—отношение к престолу: на нем идет игра в шахматы.
Все тот же мотив вывернутости на изнанку подводит к мысли и то обстоятельство, что если в христианской Литургии основу образует добровольное самопожертвование Богочеловека, то в сатанинской—насильственное убийство. В Божественной Литургии происходит пресуществление хлеба и вина в плоть и кровь Христа, при этом берутся чистые хлеб и вино, то в сатанинской «предложение» должно быть нечистым; если в христианской Литургии вино превращается в Кровь Христа, то в сатанинской— в вино дьявольского причастия пресуществляется кровь предателей (в данном случае — кровь барона Майгеля — нового Иуды). При этом стоит указать ещё на один весьма примечательный момент: чаша сатанинского причастия творится из головы М. А. Берлиоза — в наказание за неверие в вечную жизнь. Именно в эту чашу скверны и будет стекать кровь предателя.
Стоит обратить внимание читателя ещё на один факт. В романе присутствует постоянно изображение чёрного пуделя. Если вспомнить сцену на Патриарших прудах, то Воланд ходит с тростью с набалдашником в виде головы чёрного пуделя. На балу на грудь Маргариты вешают голову чёрного пуделя. Изображение золотого пуделя присутствует и на подушке, подложенной под правую ногу Маргариты. В данной ситуации есть два вполне обоснованных мнения о том что означает это изображение. Первое — намек на образ льва—символ царской власти Князя Мира сего (Люцифера), являющегося в то же время и Князем Тьмы.
Второе — намек на фаустиниану. В произведении Гёте Мефистофель является Фаусту в образе чёрного пуделя. Как упоминалось в других статьях википедии, посвященных роману «Мастер и Маргарита», Воланд появляется в Москве в связи с неким местным Фаустом. Следовательно, аналогии в этом случае уместны.
Великий бал у сатаны — одна из центральных сцен в романе. Антибожественная литургия сатаны, дьявольская пасхальная служба.
Для понимания этой сцены необходимо учесть, что бал происходит в ночь со страстной пятницы на Великую Субботу — по канону это время телесной смерти Христа на кресте и его погребения, поскольку все события романа разворачиваются в предпасхальные дни предположительно 1935 года. В указанной сцене обнажаются своеобразные литургические мотивы романа.
Священнодействия Божественной Литургии основаны на символическом воспроизведении тайной вечери и искупительной жертвы, которая была принесена Христом за грехи всего человечества. Разрезая копием большую просфору, знаменующую Христа, священник произносит слова: «Жрется Агнец Божий, вземляй грех мира, за мирский живот и спасение». В отличие от ветхозаветных и языческих жертвоприношений это подчеркнуто бескровная жертва (надо отметить, что это правило неуклонно соблюдается во всех поместных церквях — православной, католической и пр.). Но как явствует из описания бала в романе, за основу взято именно православное пасхальное богослужение.
Помимо хлеба и вина, копия и чаши к необходимым вещным атрибутам Литургии относятся, в частности, престол с семисвечником и жертвенник. С ними мы как раз и встречаемся на квартире у Воланда. «Дубовый на резных ножках стол» стоял прямо перед кроватью хозяина, а в семисвечнике (и здесь идет аллюзия на светильник, который свойственен и православному богослужению и иудейскому (менора)) горели восковые (как и положено по церковному уставу) свечи. Второй стол, «с какой-то золотой чашей» и также с канделябром, стоял в отдалении—прозрачный намек на жертвенник, располагающийся в алтаре в северо-восточной части, в нескольких шагах от престола. Запах серы и смолы, замеченный Маргаритой,—прямое следствие каждения «чертовым ладаном». Воланд возлежал за столом—то есть на так называемом «горнем месте».
Черная литургия Воланда начинается со сцены омовения в крови и облачения Маргариты в «священнический» наряд. Перед балом у Сатаны персону королевского происхождения омывают в бассейне с кровью. Причем стоит отметить, что кровь, в которой омывают Маргариту, также осквернена. В памяти возникает «знаменитая» графиня Батори, принимавшая ванны из крови девственниц. Кроме того, в романе в этой сцене есть определённая ссылка на иудейскую микву, В данной ситуации такая ссылка весьма многосмысленна—она объединяет мотивы осквернения, символического кровосмешения и сакрального «породнения». Надо еще иметь в виду, что именно определенная женская кровь, наполняющая микву, является категорическим препятствием для вхождения в алтарь христианского храма.
В следующей сцене, во время прибытия гостей, колено Маргариты поочередно покрывают поцелуями все званые гости сатанинского бала. Здесь дело уже не только в осквернении: одновременно каждый из них забирает у Маргариты часть жизненной силы. Нечисть может существовать только за чужой счет. Коровьев не случайно предупреждает: от невнимания королевы гости могут «захиреть». Понятно, что через некоторое время Маргарита в изнеможении едва не валится с ног, и лишь повторное омовение в кровавом бассейне дает ей силы продержаться до конца действа.
Стоит отметить и еще одно обстоятельство, которое важно для осмысления сцены. На бал прибывают не просто грешники. Даже простой грешник, раскаявшийся в последний момент или после смерти, по христианскому пониманию, достоин осуждения Христом на Страшном суде, но осуждения оправдательного. На бал Воланда прибывают не просто грешники, а не раскаявшиеся. И при этом не просто не раскаявшиеся, а идейные грешники, для которых зло — неотъемлемая часть бытия, их бытия. Своим существом они оправдывают не только свое злое существование, но и само зло, и свое служение ему. Таким образом фактически на бал прибывают апологеты сатаны. Единственным персонажем, который, как может показаться, случаен на балу — Фрида. Однако Фрида выполняет на балу ту же роль, что и Бегемот в свите Воланда — шута. Не случайно Фрида обращается к Маргарите чтоб остановить поток издевательств над собой.
Правила сатанинской литургии требуют отличия от христианской, причем не просто отличия, а прямого контраста, вывернутости на изнанку. Как было указано, ранее первое отличие — выставление себя на место Бога в «горнем месте». Далее, как бы вскользь, это подчеркивается одеждой дьявола—длинной ночной сорочкой, грязной и залатанной на левом плече. Это—противопоставление архиерейскому одеянию с застегиваемым на левом плече и с него спускающимся омофором. Другой мотив профанации святыни—отношение к престолу: на нем идет игра в шахматы.
Все тот же мотив вывернутости на изнанку подводит к мысли и то обстоятельство, что если в христианской Литургии основу образует добровольное самопожертвование Богочеловека, то в сатанинской—насильственное убийство. В Божественной Литургии происходит пресуществление хлеба и вина в плоть и кровь Христа, при этом берутся чистые хлеб и вино, то в сатанинской «предложение» должно быть нечистым; если в христианской Литургии вино превращается в Кровь Христа, то в сатанинской— в вино дьявольского причастия пресуществляется кровь предателей (в данном случае — кровь барона Майгеля — нового Иуды). При этом стоит указать ещё на один весьма примечательный момент: чаша сатанинского причастия творится из головы М. А. Берлиоза — как бы в наказание за неверие в вечную жизнь. Именно в эту чашу скверны и будет стекать кровь предателя.
Стоит обратить внимание читателя ещё на один факт. В романе присутствует постоянно изображение чёрного пуделя. Если вспомнить сцену на Патриарших прудах, то Воланд ходит с тростью с набалдашником в виде головы чёрного пуделя. На балу на грудь Маргариты вешают голову чёрного пуделя. Изображение золотого пуделя присутствует и на подушке, подложенной под правую ногу Маргариты. В данной ситуации есть два вполне обоснованных мнения о том что означает это изображение. Первое — намек на образ льва—символ царской власти Князя Мира сего (Люцифера), являющегося в то же время и Князем Тьмы. Второе — намек на фаустиниану. В произведении Гёте Мефистофель является Фаусту в образе чёрного пуделя. Как упоминалось в других статьях википедии, посвященных роману «Мастер и Маргарита», Воланд появляется в Москве в связи с неким местным Фаустом. Следовательно, аналогии в этом случае уместны.
Роман Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита»
Персонажи
Александровский сад · Нехорошая квартира · Патриаршие пруды · МАССОЛИТ · Театр «Варьете» · Клиника профессора Стравинского · Иудея · Ресторан Грибоедов · Сад Аквариум
Над романом «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков работал на протяжении 12 лет: с 1928 по 1940 год, вплоть до самой своей смерти. Снова и снова он дописывал и переписывал его, дополнял новыми главами, персонажами и сюжетными линиями: сама жизнь вносила свои коррективы. Прием, устроенный в апреле 1935 года в Спасо-Хаусе — личной резиденции американского посла, — заставил Булгакова полностью переписать 23-ю главу романа «Мастер и Маргарита»: «Великий бал у Сатаны». Что же так потрясло писателя на том балу?
В 1933 году Советская Россия возобновила дипломатические отношения с США, прерванные революцией 1917 года и Гражданской войной. Событие эпохальное во всех смыслах. Это понимали в Белом доме, и 16 ноября госсекретарь Корделл Халл с одобрения президента Франклина Рузвельта установил дипотношения с Советами. И к концу 1933 года Уильям Буллит, назначенный послом США в СССР, присмотрел временное, как ему казалось, пристанище для дипломатического представительства. Он надеялся, что в дальнейшем американцы выстроят в Москве другую резиденцию — в колониальном стиле, под стать имению Томаса Джефферсона в Монтичелло (Пьемонт, Вирджиния). Да только советское правительство план этого строительства не одобрило. Потому дом № 10 в Спасопесковском переулке, на котором остановился Буллит, так и остался традиционным пристанищем посла США…
Надо сказать, что первому послу Америки в СССР пришлось немало потрудиться, чтобы отыскать в Москве того времени приличное помещение. Выбор «экспедиции Буллита» — как прозвали группу дипломатов с самим послом во главе — пал на роскошный особняк Николая Второва, некогда одного из самых богатых промышленников России. Внешне он был очень похож на Белый дом и вдобавок оснащен американской системой отопления.
Почти сразу особняк Второва окрестили Спасо-Хаусом (Spaso House) — по адресу и стоящему неподалеку храму Спаса на Песках. (Забегая вперед, скажем: прозвище это прижилось настолько, что сегодня резиденция посла даже в официальных документах значится как Спасо-Хаус.)
Обустроившись, американские дипломаты стали готовиться к официальному приему в отремонтированной московской резиденции, как того требовал протокол. В начале декабря 1934 года Уильям Буллит вызвал к себе советника посольства Джона Уайли и третьего секретаря Чарльза Тейера и отдал распоряжение: «Средств не жалеть. Вас может ограничить только небо…» Правда, сам посол на том приеме быть не смог: отбыл в Вашингтон по делам службы.
К середине 1930-х годов дипломаты, газетчики, студенты и туристы, прибывавшие из США, успели оценить гостеприимство «красной Москвы». Драматические театры, потрясающие балет и опера, музеи, специально организованные для иностранцев ночные клубы, отменные обеды в «Метрополе» и русская экзотика в ресторане «Медведь» — все это приводило американцев в полный восторг. Однако соотечественникам негде было встретиться приватно, по-свойски. Уильям Буллит решил совместить приятное с полезным. Помимо американских граждан, на первый, Рождественский, бал были приглашены и советские политические и общественные деятели, представители культуры и искусства. Попал в число приглашенных и Михаил Булгаков вместе с супругой.
Устроители первого бала потрудились на славу. Протоколом раута, баром и кухней озадачился Чарльз Тейер. «Мажордомом» выступил Джон Уайли. Его супруга, Ирена Уайли, известная художница, озаботилась подготовкой грандиозной культурной программы. Она организовала ангажемент музыкантам и артистам различных жанров, выписала из Чехии джаз-банд, из Финляндии — свежие цветы, арендовала птиц и животных из зоопарка…
Для увеселения гостей был также приглашен Владимир Дуров — цирковой клоун и дрессировщик. (Вопреки устоявшемуся мнению, он не имел никакого отношения к Театру зверей Дурова и к самой знаменитой династии.) На Рождество ему предложили выступить только с тюленями. Сам Дуров позже вспоминал: «Мне никогда не приходилось выступать с ними в бальном зале». Гости были в полном восторге!
Подготовка Рождественского бала заняла почти две недели. Усилия не пропали даром: праздник удался! Размах разгула американского ничуть не уступал русскому. При этом прием, несмотря на огромное количество выпитого и съеденного, был, в общем-то, больше протокольным. Он стал своего рода генеральной репетицией второго бала — Весеннего фестиваля в Спасо-Хаусе.
Окрыленные успехом, американцы решили гульнуть на полную катушку. Если на первом мероприятии было около 150 гостей, то масштаб второго потрясал воображение: только приглашенных 400 человек!
Весенний фестиваль Уильям Буллит назначил на среду, 24 апреля 1935 года: эта дата значится и в документах посольства, и в американском ежеквартальнике «Международные отношения» за апрель 1935-го.
23-е число, иногда фигурирующее в различных документах и воспоминаниях (а о Spaso-House Party писали много и охотно), «возникло» из-за разницы в часовых поясах. Прочие даты вовсе ошибочны.
«Режиссером-постановщиком» приема и на этот раз выступила Ирена Уайли. Об этом она подробно и в красках написала в книге «Вокруг земного шара за 20 лет» (1962).
На этот раз под фестиваль были задействованы все помещения, парк и лужайка перед резиденцией. Задолго до начала все прилегающие к Спасо-Хаусу улицы были перекрыты милицией и спецотрядами НКВД. «Разрулить» такую массу автомобилей и конных экипажей обычным образом было немыслимо! Авто и коляски подъезжали беспрестанно.
Гости из гардеробных проходили к лестнице и поднимались наверх, в бель-этаж. Их встречали Уильям Буллит и секретариат посольства.
Все пространство вокруг освещала затейливая иллюминация, повсюду стояли вазоны с цветами, в кадках росли березы и пальмы. В специально оборудованных рекреациях среди пышной тропической зелени порхали певчие птицы и попугаи, резвились обезьяны, а в вольерах — горные козлы…
Столы и сервировочные тележки ломились от напитков, закусок и снеков. В курительных гостям предлагали давно забытые сигары и заморские сигареты. Всюду сновали официанты и подавальщицы. Строгого регламента для гостей не было. Любители танцев танцевали. Охотники поесть и выпить — сидели за столами. Одни уединились в бильярдных, другие потонули в табачном дыму. Гуляли до 10 часов утра!
В парке обустроили удивительный дансинг. Большую фонтанную чашу подсветили, запустили в воду экзотических рыб и накрыли этот импровизированный аквариум толстым стеклом. На нем и резвились танцующие. А рядом, на небольшой эстраде, бесновался джаз-оркестр…
САТАНА ТАМ ПРАВИТ БАЛ
Состав гостей поражал не меньше. В Советском Союзе уже сложилась бюрократическая вертикаль, и запросто повидаться с высшими руководителями страны было почти невозможно. А на Весеннем фестивале царила демократичная обстановка. В гуще гостей можно было увидеть и Николая Бухарина, и Семена Буденного, и Клима Ворошилова, и Михаила Тухачевского, и Сергея Каменева, и Лазаря Кагановича, и Николая Ежова…
Последний запомнился гостям приема тем, что беспрестанно улыбался. Тогда, в 1935-м, Ежов руководил рядом отделов и комиссий ЦК партии, но очень скоро «переквалифицировался» в «кровавого» наркома НКВД и с удовольствием уничтожал тех людей, с которыми совсем недавно по-приятельски выпивал в Спасо-Хаусе.
Участь всех, за небольшим исключением, советских граждан, участвовав-ших в раутах американского посла 1934 и 1935 годов в Спасо-Хаусе, печальна. Почти все они сгинули в аду. Спасая собственную жизнь, многие из них предавали и очерняли друг друга. Но потом их самих опозорили, оговорили и растоптали… Воистину такое мог выдумать только Сатана!
Отсюда понятен пафос Михаила Булгакова: на Весеннем фестивале в Спасо-Хаусе писатель увидел фантасмагорическое сборище палачей и убийц, доносчиков и ошельмованных. Он закончил писать 23-ю главу романа в пятницу 3 мая 1939 года, когда большинства из советских гостей Уильяма Буллита уже не было в живых…
«Сначала был написан малый бал. Он проходил в спальне Воланда; то есть в комнате Степы Лиходеева. И он мне страшно нравился. Но затем, уже во время болезни (следовательно, не ранее осени 1939 г.; на самом деле В. б. у с. сохранился еще в варианте 1938 г. — Б. С.) Михаил Афанасьевич написал большой бал. Я долго не соглашалась, что большой бал был лучше малого. И однажды, когда я ушла из дома, он уничтожил рукопись с первым балом. Я это заметила, но ничего не сказала. Михаил Афанасьевич полностью доверял мне, но он был Мастер, он не мог допустить случайности, ошибки, и потому уничтожил тот вариант. А в роскоши большого бала отразился, мне кажется, прием у У. К. Буллита, американского посла в СССР.
Раз в год Буллит давал большие приемы по поводу национального праздника. Приглашались и литераторы. Однажды мы получили такое приглашение. На визитной карточке Буллита чернилами было приписано: «фрак или черный пиджак». Миша мучился, что эта приписка только для него. И я очень старалась за короткое время «создать» фрак. Однако портной не смог найти нужный черный шелк для отделки, и пришлось идти в костюме. Прием был роскошный, особенно запомнился огромный зал, в котором был бассейн и масса экзотических цветов». Этот прием Е. С. Булгакова подробно описала в дневниковой записи 23 апреля 1935 г., характерно назвав «балом»: «Бал у американского посла. М. А. в черном костюме. У меня вечернее платье исчерна-синее с бледно-розовыми цветами. Поехали к двенадцати часам. Все во фраках, было только несколько смокингов и пиджаков.
Афиногенов в пиджаке, почему-то с палкой. Берсенев с Гиацинтовой, Мейерхольд и Райх. Вл. Ив. с Котиком (имеются в виду В. И. Немирович-Данченко (1858-1943) со своим секретарем О. С. Бокшанской (1891-1948), сестрой Е. С. Булгаковой. — Б. С.). Таиров с Коонен. Буденный, Тухачевский, Бухарин в старомодном сюртуке, под руку с женой, тоже старомодной. Радек в каком-то туристском костюме. Бубнов в защитной форме.
В зале с колоннами танцуют, с хор — прожектора разноцветные. За сеткой — птицы — масса — порхают. Оркестр, выписанный из Стокгольма. М. А. пленился больше всего фраком дирижера — до пят.
Ужин в специально пристроенной для этого бала к посольскому особняку столовой, на отдельных столиках. В углах столовой — выгоны небольшие, на них — козлята, овечки, медвежата. По стенкам — клетки с петухами. Часа в три заиграли гармоники и петухи запели. Стиль рюсс. Масса тюльпанов, роз — из Голландии. В верхнем этаже — шашлычная. Красные розы, красное французское вино. Внизу — всюду шампанское, сигареты.
Хотели уехать часа в три, американцы не пустили — и секретари, и Файмонвилл (атташе), и Уорд все время были с нами. Около шести мы сели в их посольский кадиллак и поехали домой. Привезли домой громадный букет тюльпанов от Боолена (секретаря посольства. — Б. С.)».
Для полуопального литератора, каковым был Булгаков, прием в американском посольстве — событие почти невероятное, сравнимое с балом у сатаны. Советская наглядная пропаганда тех лет часто изображала «американский империализм» в облике дьявола. В В. б. у с. реальные приметы обстановки резиденции американского посла сочетаются с деталями и образами отчетливо литературного происхождения.
Для того, чтобы вместить В. б. у с. в Нехорошую квартиру, потребовалось раздвинуть ее до сверхъестественных размеров. Как объясняет Коровьев-Фагот, «тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов». Здесь вспоминается роман «Человек-невидимка» (1897) Герберта Уэллса (1866-1946), где главный герой Гриффин рассказывает о своем изобретении, позволяющем достичь невидимости: «Я нашел общий закон пигментов и преломлений света, формулу, геометрическое выражение, включающее четыре измерения. Дураки, обыкновенные люди, даже обыкновенные математики и не подозревают, какое значение может иметь для изучающего молекулярную физику какое-нибудь общее выражение». Булгаков идет дальше английского фантаста, увеличив число измерений с достаточно традиционных четырех (можно вспомнить стереотипное «мир в четвертом измерении») до пяти. В пятом измерении становятся видимыми гигантские залы, где происходит В. б. у с., а сами участники бала, наоборот, невидимы для окружающих людей, в том числе для агентов ОГПУ, дежурящих у дверей Нехорошей квартиры.
Обильно украсив бальные залы розами, Булгаков учитывал сложную и многогранную символику, связанную с этим цветком. Писатель, без сомнения, был знаком со статьей имевшегося в его библиотеке Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона о розах в этнографии, литературе и искусстве. Там отмечалось, что в культурной традиции западноевропейских народов древности и Средневековья розы выступали олицетворением как траура, так и любви и чистоты. Розы были издавна включены в символику католической церкви. Еще у видного богослова Амвросия Миланского роза напоминала о крови Спасителя. У других духовных и светских писателей Западной Европы роза — это райский цветок, символ чистоты и святости, символ самого Христа или пресвятой девы Марии. В то же время розы оставались чужды русской и восточнославянской культурной традиции и практически не отразились в народной обрядности и поэзии. Здесь они приобрели некоторое значение не ранее XIX в. В конце XIX — начале XX в. розы были важным мотивом в прозе и поэзии русских символистов, известной Булгакову. В статье Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона упоминались также розарии Древнего Рима — поминки по умершему, когда розами украшали могилы. Там же говорилось об обычаях римлян украшать розами храмы, статуи, венки в религиозных процессиях и на свадьбах. Рассказывалось и о праздниках роз в Риме, проводимых в мае, в период цветения. С учетом всего этого, розы на В. б. у с. можно рассматривать и как символ любви Маргариты к Мастеру, и как предвестие их скорой смерти. Розы здесь — и аллегория Христа, память о пролитой крови, и указание на грядущее в конце В. б. у с. убийство Барона Майгеля (согласно древним мифам, розы возникли из капель крови Венеры или Адониса). Обилие роз — цветов, чуждых собственно русской традиции, подчеркивает иноземное происхождение Воланда и его свиты и придает В. б. у с. элемент пародии на католическую мессу.
В подготовительных материалах к последней редакции романа, относящихся к 1937-1938 гг., сохранилась следующая запись: «Стены роз молочно-белых, желтых, темно-красных, как венозная кровь, лилово-розовых и темно-розовых, пурпурных и светло-розовых». Скорее всего, здесь отразились впечатления от приема в американском посольстве.
Избрание Маргариты королевой В. б. у с. и ее уподобление одной из французских королев, живших в XVI в., также связано с Энциклопедическим словарем Брокгауза и Ефрона. Сохранились булгаковские выписки из статей этого словаря, посвященных двум французским королевам, носившим имя Маргарита, — Наваррской и Валуа. Маргарита Валуа (1553-1615) в 1572 г. вышла замуж за короля Наваррского — будущего короля Франции Генриха IV (1553-1610), причем «ее свадьба, отпразднованная с большой пышностью, закончилась Варфоломеев-ской ночью, или парижской кровавой свадьбой», когда погибли тысячи протестантов-гугенотов. Толстяк, повстречавшийся Маргарите по дороге на В. б. у с., назвал ее «светлой королевой Марго» и «залопотал, мешая русские фразы с французскими, какой-то вздор про кровавую свадьбу своего друга в Париже Гессара, и про коньяк. » Здесь Булгаков показывает степень опьянения толстяка, ибо Гессар — это упоминаемый в статье о Маргарите Валуа издатель ее писем, живший в Париже в середине XIX в. Собеседник Маргариты спьяну совместил два события, разделенные почти тремя веками — Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 г. и издание писем королевы Франции Гессаром. В. б. у с. ассоциативно оказывается связан с резней гугенотов католиками.
Историческая Маргарита Валуа осталась бездетной, и Маргарита, следовательно, не могла быть ее потомком. Поэтому Булгаков связал королеву В. б. у с. с другой французской королевой — Маргаритой Наваррской (1492-1549), имевшей потомство. Она была «светлой королевой» — известной писательницей, автором сборника «Гептамерон» (1559), написанного в духе «Декамерона» (1350-1353) Джованни Боккаччо (1313-1375). Отметим, что в новеллах «Гептамерона» действуют условные рассказчики, декларирующие свое намерение рассказывать лишь об истинных происшествиях, свидетелями которых они были сами или о которых слышали от заслуживающих доверие людей. Точно такой же рассказчик есть у Булгакова в «Мастере и Маргарите» и «Мольере».
Обе исторические Маргариты покровительствовали писателям и поэтам, и булгаковская Маргарита оказывается связана с гениальным Мастером, извлечения которого из лечебницы она добивается после В. б. у с.
Еще один источник В. б. у с. — описание бала в Михайловском дворце, данное в книге маркиза Астольфа де Кюстина (1790-1857) «Россия в 1839 г.» (1843) (эта работа была использована Булгаковым и при создании киносценария «Мертвые души» в 1934 г.): «. Свет отдельных групп цветных лампионов живописно отражался на колоннах дворца и на деревьях сада, в глубине которого несколько военных оркестров исполняли симфоническую музыку. Группы деревьев, освещенные сверху прикрытым светом, производили чарующее впечатление, также ничего не может быть фантастичнее ярко освещенной зелени на фоне тихой, прекрасной ночи.
Большая галерея, предназначенная для танцев, была декорирована с исключительной роскошью. Полторы тысячи кадок и горшков с редчайшими цветами образовали благоухающий боскет. В конце залы, в густой тени экзотических растений, виднелся бассейн, из которого беспрерывно вырывалась струя фонтана. Брызги воды, освещенные яркими огнями, сверкали, как алмазные пылинки, и освежали воздух.
Трудно представить себе великолепие этой картины. Совершенно терялось представление о том, где ты находишься. Исчезали всякие границы, все было полно света, золота, цветов, отражений и чарующей, волшебной иллюзии».
Подобную картину видит Маргарита на В. б. у с., ощущая себя в тропическом лесу, среди сотен цветов и разноцветных фонтанов и слушая музыку лучших в мире оркестров.
Изображая В. б. у с., Булгаков учитывал и традиции русского символизма, в частности «Северной» — первой из симфоний А. Белого. В. б. у с. назван «весенним балом полнолуния, или балом ста королей», у Белого же в надмирности в связи с вознесением королевны на небо устраивается пир почивших северных королей. Многие детали роскошного бассейна на В. б. у с. заимствованы из третьей симфонии А. Белого, «Возврата», где описан мраморный бассейн московских бань, украшенный чугунными изображениями морских обитателей.
В. б. у с., помимо симфоний А. Белого, имеет своим источником произведение еще одного автора, близкого к символистам. Это пьеса Леонида Андреева (1871-1919) «Жизнь человека» (1907), с успехом поставленная во МХАТе. Здесь на сцене постоянно присутствует безмолвствующий (он произносит речи лишь в прологе и эпилоге) Некто в сером, именуемый Он — олицетворение Рока, Судьбы или «князя тьмы». У Булгакова ему подобен Воланд в сцене В. б. у с. Главные же герои «Жизни человека» — Человек и Жена очень напоминают Мастера и Маргариту. Человек — это творческая личность, чья жизнь проходит перед зрителями от рожденья до смерти, познающий и бедность, и богатство, но всегда любимый своей Женой. Идея В. б. у с. могла родиться из следующего диалога:
Человек. Вообрази, что ты — царица бала.
Человек. И к тебе подходят маркизы, графы, пэры. Но ты отказываешь им и избираешь этого, как его — в трико. Принца. Что же ты?
Жена. Я не люблю принцев.
Человек. Вот как! Кого же ты любишь?
Жена. Я люблю талантливых художников.
Человек. Готово. Он подошел. Боже мой, но ведь ты кокетничаешь с пустотой? Женщина!
Ж ена. Я вообразила.
Человек. Ну ладно. Вообрази изумительный оркестр. Вот турецкий барабан: бум-бум-бум.
Жена. Милый мой! Это только в цирке собирают публику барабаном, а во дворце.
Человек. Ах, черт возьми! Перестань воображать. Воображай опять! Вот заливаются певучие скрипки. Вот нежно поет свирель. Вот гудит, как жук, толстый контрабас.
Жена. Я царица бала.»
И целая картина пьесы посвящена балу, который происходит «в лучшей зале обширного дома» внезапно разбогатевшего Человека. И этот же бал возникает в его памяти перед самой смертью.
В своих «живых шахматах» Булгаков ориентировался также на «Легенду об арабском звездочете» из книги американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783-1859) «Альгамбра» (1832), где астролог демонстрирует султану Абер Абусу живые шахматные фигурки, движение которых означает, что враги уже идут на подвластную султану Гранаду (область Испании, дольше всего удерживавшуюся арабами). Звездочет предлагает на выбор: или заставить врагов отступить без пролития крови, коснувшись фигурок тупым концом копья, или спровоцировать среди них кровавое побоище, коснувшись фигурок острием копья. Султан выбирает кровопролитие, и происходит кровавая резня среди людей, которых обозначают фигурки. Таким образом, шахматная партия Бегемота и Воланда оказывается связана с гражданской войной в Испании 1936-1939 гг., бедствия которой Маргарита видит тотчас же на хрустальном глобусе Воланда. Там «кусок земли, бок которого моет океан», — это Пиренейский полуостров, где под бдительным оком демона войны Абадонны воюют друг с другом республиканцы и сторонники монархии. Эта война как бы предопределена заранее (учитывая, что действие московской части романа происходит в 1929 г. — за 7 лет до ее фактического начала) живыми шахматами и глобусом сатаны. Можно предположить, что в шахматной партии Бегемота и Воланда решается и дальнейшая судьба Мастера и Маргариты.
Перед Маргаритой проходит еще один «чародей и алхимик» — германский император Рудольф II (1576-1612), который, как сообщалось в статье «Алхимия» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, «был меценатом странствующих алхимиков, и его резиденция представляла центральный пункт алхимической науки того времени». Вместе с тем, в специально посвященной императору статье утверждалось, что Рудольф II «отличался вялым, апатичным характером, был крайне подозрителен, склонен к меланхолии» и что характерными его чертами были «своенравие, трусость и грубость». Булгаков противопоставил деятельность знаменитого алхимика, способствовавшую прогрессу знания, традиционному образу посредственного правителя, вынужденного в конце жизни отречься от престола.
Длинный ряд алхимиков, представленных на В. б. у с., начинается еще во время встречи Воланда с литераторами на Патриарших прудах. Там сатана утверждает, что «в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века». Из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона Булгаков узнал, в частности, что Герберт Аврилакский (938-1003), будущий римский папа Сильвестр II, «в 967 г. отправился в Испанию, где ознакомился с арабской образованностью и даже, как передает средневековая легенда, учился в Кордовском и Севильском университетах арабскому чернокнижному искусству». Что же касается его научной деятельности, то, как отмечал тот же источник, Герберт Аврилакский, обладая энциклопедическими знаниями, «как ученый. вряд ли имел себе равного между современниками». Он открывает галерею запечатленных в «Мастере и Маргарите» средневековых мыслителей и государственных деятелей, многим из которых приписывались сношения с дьяволом и различные преступления, чаще всего отравления. Однако последние мнимые отравители на В. б. у с. оказываются современниками Булгакова.
«По лестнице подымались двое последних гостей.
— Да это кто-то новенький, — говорил Коровьев, щурясь сквозь стеклышко, — ах да, да. Как-то раз Азазелло навестил его и за коньяком нашептал ему совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом.
— Как его зовут? — спросила Маргарита.
— А, право, я сам еще не знаю, — ответил Коровьев, — надо спросить у Азазелло.
— А вот этот самый исполнительный его подчиненный».
Булгаков видел всю анекдотичность и фарсовость истории, рассказанной Булановым по подсказке следователей и выдержанной в духе средневековых легенд о великих отравлениях. Еще 8 июня 1937 г. в дневнике третьей жены автора «Мастера и Маргариты» появилась запись насчет одного из будущих подсудимых на процессе «правотроцкистского блока» кремлевского врача Д. Д. Плетнева: «Какая-то чудовищная история с профессором Плетневым. В «Правде» статья без подписи: «Профессор — насильник-садист». Будто бы в 1934-м году принял пациентку, укусил ее за грудь, развилась какая-то неизлечимая болезнь. Пациентка его преследует. Бред».
Отметим также, что фигура Г. Г. Ягоды отразилась в последнем замысле уже смертельно больного Булгакова. К этой пьесе сохранилась единственная булгаковская запись:
«Задумывалась осенью 1939 г. Пером начата 6.1.1940 г. Пьеса
Шкаф, выход. Ласточкино гнездо. Альгамбра (очевидно, здесь — название книги Вашингтона Ирвинга, соотнесенное также с прямым значением этого слова — арочный вход во дворец. Альгамбра есть, в частности, перед Воронцовским дворцом в Алупке в Крыму. Отсюда Крым оказывается связан в пьесе со средневековой Гранадой (Гренадой) и, возможно, современной Булгакову Испанией. — Б. С.). Мушкетеры. Монолог о наглости. Гренада, гибель Гренады. Ричард I.
Ничего не пишется, голова, как котел. Болею, болею». Позднее Е. С. Булгакова так передавала по памяти суть этого замысла:
«Первая картина. Кабинет. Громадный письменный стол. Ковры. Много книг на полках. В кабинет входит писатель — молодой человек развязного типа. Его вводит военный (НКВД) и уходит. Писатель оглядывает комнату. В это время книжная полка быстро поворачивается, и в открывшуюся дверь входит человек в форме НКВД (Ричард Ричардович). Начинается разговор. Вначале ошеломленный писатель приходит в себя и начинает жаловаться на свое положение, настаивает на своей гениальности, просит, требует помощи, уверяет, что может быть очень полезен. Ричард в ответ произносит монолог о наглости. Но потом происходит соглашение. Писатель куплен, обещает написать пьесу на нужную тему. Ричард обещает помощь, обещает продвинуть пьесу, приехать на премьеру. Конец картины.
Вторая картина. Мансарда, где живет писатель со своей женой. Жена раздражена. Входит писатель, внешне оживлен, но внутренне смущен — сдал позиции. Рассказывает, что попугай на улице вынул для него билетик «с счастьем». Потом сообщает о разговоре с Ричардом. Ссора с женой. Она уходит от него. Писатель один. Это его в какой-то мере устраивает. Он полон надежд, начинает обдумывать будущую пьесу.
Третья картина (второй акт). За кулисами театра. Старики и молодежь (в пользу молодежи написаны характеры). Появляется писатель. Разговоры о ролях, о репетициях.
Четвертая картина. Там же. Генеральная. За кулисы приходит Ричард. Приглашает ведущих актеров и автора к себе на дачу — после премьеры.
Пятая картина (третий акт). Загородная дача. Сад. Стена из роз на заднем плане. Ночь. Сначала общие разговоры. Потом на сцене остаются Ричард и женщина (жена или родственница знаменитого писателя) (намек на любовницу Ягоды — невестку Горького Надежду Алексеевну Пешкову (Введенскую), известную по прозвищу «Тимоша» (1901-1971) — Б. С.). Объяснение. Ричард, потеряв голову, выдает себя полностью, рассказывает, что у него за границей громадные капиталы. Молит ее бежать с ним за границу. Женщина холодная, расчетливая, разжигает его, но прямого ответа не дает, хотя и не отказывается окончательно. Ричард один. Взволнован. Внезапно во тьме, у розовых кустов, загорается огонек от спички. Раздается голос: «Ричард. » Ричард в ужасе узнает этот голос. У того — трубка в руке. Короткий диалог, из которого Ричард не может понять — был ли этот человек с трубкой и раньше в саду? – «Ричард, у тебя револьвер при себе?» — «Да». — «Дай мне». Ричард дает. Человек с трубкой держит некоторое время револьвер на ладони. Потом медленно говорит: «Возьми. Он может тебе пригодиться». Уходит. Занавес.
Шестая картина (четвертый акт). За кулисами театра. Общее потрясение — известие об аресте Ричарда. О самоубийстве его. О том, что он — враг. Пьеса летит ко всем чертям. Автор вылетает из театра.
Седьмая картина. Мансарда. Там жена писателя. Появляется уничтоженный автор. Все погибло. Он умоляет простить, забыть. Уговаривает, что надо терпеливо ждать следующего случая.
Ричард — Яго. Писатель — типа В. (скорее всего, имеется в виду писатель и драматург Владимир Киршон (1902-1938). — Б. С.). У него намечался роман с одной из актрис театра».
Вполне вероятно, что в своей записи во время предсмертной болезни Булгаков невольно сдвинул время возникновения замысла с весны на осень. В дневниковой записи Е. С. Булгаковой от 18 мая 1939 г. отмечалось: «Миша задумал пьесу («Ричард Первый»). Рассказал — удивительно интересно, чисто «булгаковская пьеса» задумана». Здесь в роли «шекспировского злодея» типа Ричарда I и Яго явно подразумевался бывший глава карательных органов Генрих Ягода. Молодой известный писатель — это драматург Владимир Михайлович Киршон (1902-1938), запечатленный в рассказе «Был май» в качестве только что вернувшегося из-за границы «молодого человека ослепительной красоты» Полиевкта Эдуардовича, где этот герой чрезвычайно развязно беседует с автором, указывая ему, как надо исправлять пьесу. Киршон действительно был на одиннадцать лет моложе Булгакова и погиб молодым, в 36 лет, в разгар «ежовщины». Он пользовался оказавшимся роковым покровительством Ягоды и в своих пьесах воспевал ОГПУ и НКВД. Бездарные пьесы Киршона успешно вытесняли из репертуара МХАТа булгаковские. Е. С. Булгакова тесно связывала Киршона именно с Ягодой, записав в дневнике 4 апреля 1937 г.: «Киршона забаллотировали на общемосковском собрании писателей при выборах президиума. И хотя ясно, что это в связи с падением Ягоды, все же приятно, что есть Немезида и т. д.». В записи от 10 марта 1938 г., в дни процесса над «правотроцкистским блоком», она в завуалированной форме выразила сомнение в реальности некоторых обвинений, предъявляемых Ягоде: «Ну что за чудовище — Ягода. Но одно трудно понять — как мог Горький, такой психолог, не чувствовать — кем он окружен. Ягода, Крючков! Я помню, как М. А. раз приехал из горьковского дома (кажется, это было в 1933-м году. Горький жил тогда, если не ошибаюсь, в Горках) и на мои вопросы: ну как там? что там? — отвечал: там за каждой дверью вот такое ухо! — и показывал ухо с пол-аршина». Подобным же образом соглядатаи окружают Нехорошую квартиру, что видит Маргарита, направляясь на В. б. у с.
Эпизод с револьвером восходит к широко известному рассказу редактора «Огонька» и «Крокодила» журналиста Михаила Ефимовича Кольцова (Фридлянда) (1898-1940) своему брату художнику Борису Ефимову (1900 г. рождения) о том, как после возвращения из Испании Сталин при встрече спросил, есть ли у него револьвер, и, получив утвердительный ответ, шутливо осведомился: «Но вы не собираетесь из него застрелиться?» Вскоре, в декабре 1938 г., Кольцов был арестован и расстрелян. 22 декабря 1938 г. Е. С. Булгакова отметила в дневнике: «В Москве уже несколько дней ходят слухи о том, что арестован Кольцов».
Еще один подсудимый на процессе «правотроцкистского блока» появляется в Нехорошей квартире перед В. б. у. с. Это — превращенный в борова «нижний жилец» Николай Иванович. Он имеет не только общее имя и отчество с Н. И. Бухариным, но и наделен некоторым портретным сходством с незадачливым большевистским лидером: «Николай Иванович, видный в луне до последней пуговки на серой жилетке, до последнего волоска в светлой бородке клинышком». Бухарин присутствовал на приеме в американском посольстве 22 апреля 1935 г., как мы убедились из дневниковой записи Е. С. Булгаковой, а этот прием послужил прообразом В. б. у с. Совпадает и общая старомодность облика. Бухарин, по свидетельству Е. С. Булгаковой, был в старомодном сюртуке, булгаковский Николай Иванович — в старомодных же пенсне и жилетке. Похотливость «нижнего жильца», пытающегося соблазнить служанку Маргариты Наташу, наказывается превращением в борова — пародийный намек на широко известное донжуанство Бухарина. Последний в своей автобиографии признался, что в детстве считал себя антихристом, и Булгаков превратил своего Николая Ивановича в борова, явно ориентируясь на известный рассказ Евангелия от Луки о бесах, что вышли из человека и вошли в стадо свиней, бросившихся затем в озеро и потонувших (VIII, 26-39) (этот рассказ Федор Достоевский (1821-1881) сделал эпиграфом к роману по приговору неправедного суда. Булгаков же в сцене перед началом В. б. у с. только пародирует казнь Николая Ивановича, превращенного в «транспортное средство» для доставки на бал Наташи. Воланд отправляет борова на кухню к поварам, но когда Маргарита пугается, думая, что Николая Ивановича там зарежут, выясняется, что борова просто подержат на кухне до окончания В. б. у с. — чести быть приглашенным на бал он так и не удостаивается. Николай Иванович — не настоящий злодей. Но он не способен к подлинному полету мысли и к настоящей любви (неслучайно «нижний жилец» требует справки, что был на В. б. у с., чтобы оправдаться перед ревнивой супругой). Воланд оказывается милосерднее Сталина, не пощадившего своего прежнего любимца Бухарина.
Во время В. б. у с. перед Маргаритой проходят не только мнимые отравители и убийцы, но и подлинные злодеи всех времен и народов. Интересно, что если все мнимые отравители на балу — мужчины, то все истинные отравительницы — женщины. Первой выступает «госпожа Тофана». Сведения об этой знаменитой итальянке автор «Мастера и Маргариты» почерпнул из статьи Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона «Аква Тофана» (это название яда, в дословном переводе — вода Тофаны). Выписки из этой статьи сохранились в булгаковском архиве. В ней сообщалось, что в 1709 г. Тофана была арестована, подвергнута пытке и задушена в тюрьме (эта версия отражена в тексте «Мастера и Маргариты»). Однако в Брокгаузе и Ефроне отмечалось, что, по другим данным, сицилийская отравительница еще в 1730 г. содержалась в темнице и, скорее всего, умерла там своей смертью.
На В. б. у с. Маргарита видит знаменитых развратниц и сводниц прошлого и современности. Тут и московская портниха, организовавшая в своей мастерской дом свиданий (Булгаков ввел в число участниц В. б. у с. прототипа главной героини своей пьесы «Зойкина квартира»), и Валерия Мессалина, третья жена римского императора Клавдия I (10-54), преемника тоже присутствующего на балу Гая Цезаря Калигулы (12-41). Имена Калигулы и Мессалины стали нарицательными для обозначения жестоких сластолюбцев. Калигула был убит солдатами преторианской гвардии. Мессалина же в отсутствие Клавдия вступила в брак со своим любовником Гаем Салием и за попытку возвести его на престол была казнена в 48 г. Есть среди гостей В. б. у с. и «госпожа Минкина» — экономка и любовница всесильного при Александре I временщика графа А. А. Аракчеева (1769-1834) Настасья Федоровна Минкина. Эпизод убийства в 1825 г. этой жестокой женщины, истязавшей крепостных и из ревности изуродовавшей раскаленными щипцами для завивки лицо горничной, что и спровоцировало крестьянскую расправу, изложен по посвященной Минкиной статье Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, где также отмечалось, что «крестьяне считали ее колдуньей, так как, систематически организовав шпионство, она узнавала самые тайные их намерения». Это обстоятельство стало еще одним побудительным мотивом поместить Минкину среди гостей В. б. у с.
На В. б. у с. присутствует и Малюта Скуратов (Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский), ближайший сподвижник царя Ивана Грозного (1530-1584) во всех его зверствах, погибший в 1573 г. при осаде Пайды в Ливонии, в связи с чем, справляя тризну по погибшему наперснику, царь приказал предать мучительной казни всех пленных. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона сообщалось, что «память о Малюте Скуратове и его злодеяниях сохранилась в народных песнях и даже самое имя стало нарицательным именем злодея». Еще в пьесе «Бег» Булгаков спародировал имя, отчество и фамилию Малюты Скуратова в генерале Григории Лукьяновиче Чарноте (Чарнота — Бельский), имевшем одним из прототипов тоже нарицательного палача — Я. А. Слащева.
То, что на В. б. у с. перед Маргаритой проходит вереница убийц, отравительниц, палачей, развратниц и сводниц, совсем не случайно. Булгаковская героиня мучается из-за измены мужу и, пусть подсознательно, свой проступок ставит в один ряд с величайшими преступлениями прошлого и настоящего. Обилие отравителей и отравительниц, подлинных и мнимых, — это отражение в мозгу Маргариты мысли о возможном самоубийстве вместе с Мастером с помощью яда. В то же время, последующее отравление их, осуществленное Азазелло, можно счесть мнимым, а не действительным, поскольку практически все отравители-мужчины на В. б. у с. — отравители мнимые. Другое объяснение этого эпизода — самоубийство Мастера и Маргариты. Воланд, знакомя героиню со знаменитыми злодеями и развратницами, усиливает муки ее совести. Но Булгаков как бы оставляет и альтернативную возможность: В. б. у с. и все связанные с ним события происходят лишь в больном воображении Маргариты, мучающейся из-за отсутствия известий о Мастере и вины перед мужем и подсознательно думающей о самоубийстве. Подобное альтернативное объяснение применительно к московским похождениям сатаны и его подручных автор «Мастера и Маргариты» предлагает в эпилоге романа, ясно давая понять, что оно далеко не исчерпывает происходящего. Также и любое рациональное объяснение В. б. у с., согласно авторскому замыслу, никак не может быть полным.
Особую роль на В. б. у с. играет Фрида, показывающая Маргарите вариант судьбы того, кто переступит определенную Достоевским грань в виде слезы невинного ребенка. Фрида как бы повторяет судьбу Маргариты гетевского «Фауста» и становится зеркальным отображением Маргариты. В ее биографии отразились судьбы двух женщин из книги швейцарского психиатра и общественного деятеля Августа (Огюста) Фореля (1848-1931) «Половой вопрос» (1908), одного из первых трудов по сексологии. В архиве Булгакова сохранилась выписка из этой работы:
Из работы Фореля, вероятно, во многом почерпнуто изобразительное решение В. б. у с. Швейцарский профессор упоминал «бал нагих или полунагих», устраиваемый ежегодно в Париже «художниками и их натурщицами в обществе их ближайших друзей» и завершающийся «половой оргией». Поэтому на В, б. у с. все женщины, подобно натурщицам на парижском балу, обнажены. Кроме того, Париж — город, где жили Маргарита Валуа и Маргарита Наваррская, с которыми связана королева В. б. у с. — Маргарита.
Автор предисловия к одному из русских изданий «Полового вопроса» доктор В. А. Поссе (1864-1940) (его воспоминания о Льве Толстом послужили одним из толчков для разработки Булгаковым образа Понтия Пилата) так характеризовал автора книги: «Форель не гетевский Вагнер, хотя и не гетевский Фауст; в нем одна душа, чуждая метафизике и враждебная мистике, душа, в которой любовь к истине сливается с любовью к людям». Эти слова оказываются полностью применимы и к Булгакову.
К Фриде на В. б. у с. Маргарита проявляет милосердие, к которому призывал и Форель по отношению к Фриде Келлер. И опять Булгаков наказывает гостью В. б. у с. суровее, чем это было в жизни. В примечании 1908 г. Форель отмечал, что интеллигентские круги кантона Сен-Галлен все больше симпатизируют осужденной, и выражал надежду, что «бедную Фриду Келлер», которой смертный приговор был заменен пожизненным заключением, вскоре выпустят на свободу. Булгаков же свою Фриду, как и Гёте свою Маргариту, казнил, чтобы дать ей возможность оказаться на В. б. у с. (в бале участвуют только ожившие мертвецы). Само воскресение мертвецов для В. б. у с. заставляет вспомнить стихотворение А. Белого «И опять, и опять, и опять» (1918). У Булгакова «вдруг что-то грохнуло внизу в громадном камине, и из него выскочила виселица с болтающимся на ней полурассыпавшимся прахом. Этот прах сорвался с веревки, ударился об пол, и из него выскочил черноволосый красавец во фраке и в лакированных туфлях. Из камина выбежал полуистлевший небольшой гроб, крышка его отскочила, и из него вывалился другой прах. Красавец галантно подскочил к нему и подал руку калачиком, второй прах сложился в нагую вертлявую женщину в черных туфельках и с черными перьями на голове, и тогда оба, и мужчина и женщина, заспешили вверх по лестнице». У Белого: «/ Из расколотых старых гробов / Пролетает сквозною струёй — / Мертвецов, Мертвецов, Мертвецов — / Воскресающий, радостный рой!» На В. б. у с. в разгар бального съезда из камина идет сплошной поток гробов, из которых появляются воскресшие и веселящиеся трупы.
В первых двух редакциях «Мастера и Маргариты», создававшихся в 1929-1936 гг., вместо В. б. у с. в Нехорошей квартире происходил шабаш. В подготовительных материалах к «Мастеру и Маргарите» сохранились выписки из книги М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом» (1904) с указанием страниц: «Антессер. Шабашные игрища (стр.36). Опилки и колокол (37)». Здесь внимание Булгакова привлекло описание шведского шабаша по материалам процесса над ведьмами 1670 г.: «По шведскому обычаю, колдуны и ведьмы отправлялись на шабаш не верхом на метлах и палках и не с помощью волшебных мазей, а просто выходили на один перекресток, на росстань, как выражаются в наших русских сказаниях. Около этого перекрестка находилась глубокая и мрачная пещера. Ведьмы становились перед этою пещерою и трижды восклицали: «Антессер, приди и унеси нас на Блокулу». Эта Блокула была гора, совершенно соответствующая немецкому Брокену или Лысой горе наших сказаний. Антессер же — имя демона, который заведовал шабашными игрищами. Этот демон являлся на призыв своих поклонников одетым в серый кафтан, красные штаны с бантами, синие чулки и остроконечную шляпу. У него была большая рыжая борода. Он подхватывал всех своих гостей и мгновенно переносил их по воздуху на Блокулу, в чем ему помогала толпа чертей, которая являлась вслед за ним. Все эти черти принимали вид козлов; гости и мчались на шабаш, сидя на них верхом. Многие ведьмы водили с собою на шабаш детей. Эта мелкая публика доставлялась на шабаш особым способом, а именно: козлам ведьмы втыкали копья. Ребятишки и садились верхом на эти копья. По прибытии на Блокулу дело шло обычным порядком, т. е. шабаш справлялся, как и всюду в других местах. В шведском шабаше отмечено, впрочем, несколько особенностей, которые, однако же, иногда, хотя изредка, упоминаются в сказаниях и у других народов. Шведские ведьмы во время шабаша делали себе уколы на пальцах и вытекшею кровью подписывали договор с дьяволом, который вслед за тем совершал над ними крещение, разумеется, уже во имя свое, причем давал им медные стружки, которые получаются при обта-чивании колоколов. Ведьмы бросали эти стружки в воду, произнося при этом такие заклинания на собственную душу:
«Как эти опилки никогда не вернутся к колоколу, с которого они содраны, так пусть и душа моя никогда не увидит Царствия Небесного».
Замечательно еще, что по шведскому народному верованию главною приманкою на шабашах является еда. Можно было бы подумать, что шведы великие чревоугодники, но, кажется, этого за ними не было замечено, и лишь по части выпивки они, сколько нам известно, тонко понимают дело. На шведских шабашах застольное пиршество — главный номер в программе увеселений. Народные сказания приводят даже полное меню шабашного стола: щи с салом, овсяная каша, коровье масло, молоко и сыр. Меню в своем роде характеристическое. Верно, не очень-то сытно жилось народу, коли он мечтал о таких пирах как о чем-то достижимом лишь при посредстве продажи души дьяволу (главным в меню шабаша было преобладание «скоромных» блюд, которые нельзя употреблять в христианский пост. — Б. С.)! После застольного пира ведьмы принимались для развлечения драться между собою. Хозяин бала, дьявол Антессер, ежели бывал в добром расположении духа, принимал участие в этих невинных забавах и собственноручно хлестал ведьм прутьями и при этом во все горло хохотал. Иногда, будучи в особо благодушном настроении, он услаждал своих гостей игрою на арфе. От брака демона с ведьмами, по шведскому поверью, нарождались на свете жабы и змеи. Отмечена еще одна любопытная подробность шведских сказаний. Иногда дьявол, присутствовавший на шабашах, оказывался больным. Чем именно и в чем выражалась болезнь, об этом история умалчивает; но зато объясняется, что гости шабаша усердно ухаживали за больным хозяином и лечили его — ставили ему банки. Своим верным приверженцам шведский черт давал верных рабов в виде разных животных — кому ворона, а кому кота. Этих зверей можно было посылать куда угодно и с каким угодно поручением, и они все аккуратно исполняли».
Многие детали шведского шабаша Булгаков использовал при описании В. б. у с. и предшествовавшего ему шабаша на берегу реки, на котором побывала Маргарита. Для полета на В. б. у с. она использует упоминаемые Орловым традиционные «транспортные средства» — волшебный крем и половую щетку. Зато Наташа берет транспорт, излюбленный именно шведскими ведьмами, — превратившегося в беса-борова «нижнего жильца» Николая Ивановича. Обыграна в В. б. у с. и болезнь дьявола, характерная для шведских сказаний. В окончательном тексте «Мастера и Маргариты» перед началом В. б. у с. «Воланд широко раскинулся на постели, был одет в одну ночную длинную рубашку; грязную и заплатанную на левом плече. Одну голую ногу он поджал под себя, другую вытянул на скамеечку. Колено этой темной ноги и натирала какою-то дымящеюся мазью Гелла». Далее дьявол сообщает Маргарите, что, по мнению приближенных, у него ревматизм, «но я сильно подозреваю, что эта боль в колене оставлена мне на память одной очаровательной ведьмой, с которой я близко познакомился в тысяча пятьсот семьдесят первом году в Брокенских горах, на Чертовой Кафедре». Здесь Булгаков заменил шведскую Блокулу на фигурирующий в немецких легендах и в «Фаусте» (1808-1832) Иоганна Вольфганга Гёте (1749-1832) Брокен. Вероятно, Булгаков рассматривал выписанное им имя Антессер как возможное имя дьявола в своем романе, поскольку русской публике оно было почти неизвестно, но потом остановился на Воланде как на имени, непосредственно связанном с поэмой Гёте. Наверняка автор «Мастера и Маргариты» обратил внимание на то, что в описании Орлова шведский шабаш однажды назван балом, и, возможно, уже тогда, в 1929 г., у него зародилась идея В. б. у с. У Воланда, в полном соответствии со шведской традицией, есть слуги животные — кот Бегемот и грач, которые выполняют различные поручения. В частности, шофер-грач доставляет Маргариту на В. б. у с. У булгаковского сатаны есть и служанка-ведьма Гелла, которая «расторопна, понятлива, и нет такой услуги, которую она не сумела бы оказать». Булгаков учел приведенное Орловым шведское поверье, что обильная еда — одно из притягательных свойств шабаша. Только традиционную и не блещущую разнообразием кухню североевропейских крестьян Булгаков заменил на жареное мясо, устрицы, икру и ананасы, как на приеме в американском посольстве, где ему довелось побывать. После В. б. у с. происходят и шабашные игрища — «невинные забавы», когда притворно, «для развлечения», борются между собой Гелла и Бегемот. Воланд, в отличие от Антессера шведских сказаний, рыжей бороды не носит, зато шведскому дьяволу на В. б. у с. уподоблен Малюта Скуратов: Маргарита видит его лицо, «окаймленное действительно огненной бородой». Вероятно, Булгаков остановил свой выбор на шведском шабаше для В. б. у с. как на значительно менее известном русским читателям, поскольку подробно описан он только в книге М. А. Орлова.
— Ах, весело! Ах, весело! — кричала Маргарита, — и все забудешь. — Молчите, болван! — говорила она тому, который шептал, и зажимала ему горячий рот, но в то же время сама подставляла ухо». В дальнейшем, уступая внутренней цензуре, Булгаков сделал сцену В. б. у с. гораздо целомудреннее (столь откровенное описание тогда, в 30-е годы, уже не имело возможности проникнуть в печать). В окончательном тексте романа мальчик, забавляющийся с ведьмой, был заменен котом Бегемотом, играющим с Геллой, а в сцене последнего полета превращающимся в худенького юношу-пажа.
Сообщение Орлова о том, что по шведским сказаниям дети от брака дьявола с ведьмами рождаются на свет жабами и змеями, проявляется в присутствии на шабаше на берегу реки (очевидно, Днепра у Лысой горы под Киевом) толстомордых лягушек, играющих на дудочках.
Для сцены шабаша, а потом — В. б. у с. Булгаков сделал выписки из статьи «Шабаш ведьм» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона. Там, в частности, говорилось, о более традиционной версии этого мероприятия, чем в рассказе М. А. Орлова об Антессере. В статье, написанной известным этнографом Л. Я. Штернбергом (1861 — 1927), отмечалось, что «перед полетом ведьмы мажут себя волшебными мазями», а для самого полета пользуются «метлами, кочергами, ухватами, лопатами, граблями и просто палками». Автор «Шабаша ведьм» указывал, что ведьмы и черти, которые в народных поверьях являются участниками этого дьявольского сборища, произошли от языческих богов и богинь, в том числе от древнегерманской Фрейи, традиционно изображавшейся верхом на борове. Булгаков пародийно уподобил Фрейе служанку Маргариты Наташу, отправляющуюся на В. б. у с. верхом на превратившемся в борова «нижнем жильце» — ответственном работнике Николае Ивановиче. Картина шабаша, предшествующего в окончательном тексте В. б. у с., во многом соответствовала немецкому поверью, приводимому Л. Я. Штернбергом: «Среди сонма ведьм, оборотней и давно умерших женщин (души усопших в свите Одина) (Один — верховный бог древнегерманской мифологии Скандинавии, бог войны, хозяин вальхаллы, чертога мертвых, где находят приют павшие в битвах воины, продолжающие здесь свои героические подвиги; у древних германцев континентальной Европы Одину соответствовал бог Вотан, или Водан, от которого, возможно, произошел и Воланд средневековых легенд. — Б. С.), слетевшихся на шабаш каждая со своим возлюбленным чертом, при свете пылающих факелов восседает на большом каменном столе сам сатана в образе козла, с черным человеческим лицом. Затем следует бешеная постыдная пляска ведьм с чертями, от которой на другой день остаются следы ног коровьих и козьих». В тексте 1933 г. на шабаше в Нехорошей квартире большую роль играл козлоногий (в окончательном тексте он фигурирует только в предшествующем В. б. у с. шабаше на берегу реки), а Маргарита видит «скачущие в яростной польке пары». Отметим, что в ранней редакции на шабаш Маргарита попадает через камин. В окончательном тексте через камин на В. б. у с. попадают все гости (кроме Маргариты), и пасть камина соответствует той мрачной и глубокой пещере шведских поверий, откуда отправляются на шабаш его участники. Отсюда и сравнение с пещерой темного глаза Воланда, которым он смотрит на Маргариту перед В. б. у с.
Как можно судить по сохранившимся рукописям, в тексте 1933 г. шабаш в Нехорошей квартире продолжался до половины двенадцатого, а затем следовал малый бал у сатаны, причем часть рукописи, где этот бал, вероятно, описывается, в полном соответствии с рассказом Е. С. Булгаковой оказалась уничтожена.
Отметим, что на В. б. у с. присутствуют и музыкальные гении, непосредственно не связанные в своем творчестве с инфернальными мотивами. Маргарита встречает здесь «короля вальсов» австрийского композитора Иоганна Штрауса (1829 — 1899), бельгийского скрипача и композитора Анри Вьетана (1820 — 1881), а в оркестре играют лучшие музыканты мира. Тем самым Булгаков иллюстрирует идею, что всякий талант — в чем-то от дьявола, и «король вальсов» Штраус несказанно рад, когда его приветствует Маргарита — королева В. б. у с.
То, что Булгаков не верил в подлинность обвинений, предъявленных тем фигурантам политических процессов 30-х годов, которые появляются на В. б. у с., доказывается воспоминаниями Валентина Петровича Катаева (1897—1986), дружившего с Булгаковым в первой половине 20-х годов, но затем рассорившегося с ним в связи с неудачным сватовством к булгаковской сестре Елене (Леле): «В 1937 году мы встретились как-то у памятника Гоголю. Тогда как раз арестовали маршалов. Помню, мы заговорили про это, и я сказал ему, возражая:
— Но они же выдавали наши военные планы!
Он ответил очень серьезно, твердо:
— Да, планы выдавать нельзя». Очевидно, что для Булгакова, в отличие от Катаева, надуманность версии о «маршальском заговоре», равно как и кознях Ягоды, Бухарина и др., была очевидна.
В. б. у. с. имеет, по всей вероятности еще один неожиданный источник, прямо связанный с деятельностью подчиненных и соратников Г. Г. Ягоды. Речь идет о так называемой «коммуне Бокия». Глеб Иванович Бокий (1879-1937) — видный чекист, палач, у которого руки были по локоть в крови, благополучно расстрелянный в 1937 г. Некоторые его сотрудники подверглись репрессиям уже после гибели «батьки Бокия» и на следствии дали о нем прелюбопытнейшие показания. Например, некто Н. В. Клименков на допросе 29 сентября 1938 г. сообщил: «. С 1921 года я работал в спецотделе НКВД (разумеется, тогда это была еще ВЧК. — Б. С.). Отдел в то время возглавлял Бокий Глеб Иванович, который через некоторое время назначил меня нач. 2-го отделения спецотдела.
В это время уже существовала созданная Бокием так называемая «Дачная коммуна», причем ее существование тщательно скрывалось от сотрудников отдела, и знали об этом только приближенные Бокия.
Последний в одно время сообщил мне, что им в Кучино создана «Дачная коммуна», в которую входят отобранные им, Бокием, люди, и пригласил меня ехать на дачу вместе с ним. После этого я на даче в Кучино бывал очень часто, хотя «юридически» и не являлся членом «коммуны», так как не платил 10 процентов отчислений зарплаты в ее фонд, но вся антисоветская деятельность которой мне известна.
При первом моем посещении «Дачной коммуны» мне объявили ее порядки, что накануне каждого выходного дня каждый член «коммуны» выезжает на дачу и, приехав туда, обязан выполнять все установленные «батькой Бокием» правила.
«Правила» эти сводились к следующему: участники, прибыв под выходной день на дачу, пьянствовали весь выходной день и ночь под следующий рабочий день.
Эти пьяные оргии очень часто сопровождались драками, переходящими в общую свалку. Причинами этих драк, как правило, было то, что мужья замечали разврат своих жен с присутствующими здесь же мужчинами, выполняющими «правила батьки Бокия».
«Правила» в этом случае были таковы. На даче все время топилась баня. По указанию Бокия после изрядной выпивки партиями направлялись в баню, где открыто занимались групповым половым развратом.
Пьянки, как правило, сопровождались доходящими до дикости хулиганством и издевательством друг над другом: пьяным намазывали половые органы краской, горчицей. Спящих же в пьяном виде часто «хоронили» живыми, однажды решили похоронить, кажется, Филиппова и чуть его не засыпали в яме живого. Все это делалось при поповском облачении, которое специально для «дачи» было привезено из Соловков. Обычно двое-трое наряжались в это поповское платье, и начиналось «пьяное богослужение».
На дачу съезжались участники «коммуны» с женами. Вместе с этим приглашались и посторонние, в том числе и женщины из проституток. Женщин спаивали допьяна, раздевали их и использовали по очереди, предоставляя преимущество Бокию, к которому помещали этих женщин несколько.
Подобный разврат приводил к тому, что на почве ревности мужей к своим женам на «Дачной коммуне» было несколько самоубийств: Евстафьев — бывш. нач. технического отделения, — бросился под поезд, также погиб Майоров, с женой которого сожительствовал Бокий, на этой же почве застрелился пом. нач. 5-го отделения Баринов.
Ежемесячно собирались членские взносы с каждого члена «коммуны» в размере 10 процентов месячного оклада, что далеко не хватало для покрытия всех расходов. «Дефицит» покрывался Бокием из получаемых отделом доходов от мастерских несгораемых шкафов, из сметы отдела на оперативные нужды. «Дефицит» покрывался также и спиртом из химической лаборатории, выписываемым якобы для технических надобностей. Этот спирт на «Дачной коммуне» оснащался ягодами и выпивался, т. е. на средства, украденные Бокием у государства.
К концу 1925 года число членов «Дачной коммуны» увеличилось настолько, что она стала терять свой конспиративный характер. В самом отделе участились скандалы между членами «Дачной коммуны» и секретарем отдела, выдающим заработную плату. Первые не хотели платить «членских взносов», а секретарь отдела упрекал их в том, что они получают «все удовольствия» на «даче», а платить не хотят. »
Показания «халявщика» Клименкова полностью подтвердил полноправный член «коммуны» «доктор» Гоппиус: «Каждый член коммуны обязан за «трапезой» обязательно выпить первые пять стопок водки, после чего члену коммуны предоставлялось право пить или не пить, по его усмотрению. Обязательным было также посещение общей бани мужчинами и женщинами. В этом принимали участие все члены коммуны, в том числе и две дочери Бокия. Это называлось в уставе коммуны — «культом приближения к природе». Участники занимались и обработкой огорода. Обязательным было пребывание мужчин и женщин на территории дачи в голом и полуголом виде. »
Атмосфера чекистской «коммуны» очень напоминает атмосферу В. б. у. с., в том числе и своей пародией на богослужение и христианские похороны, в результате которых один из участников едва не погиб. Конечно, Булгаков не мог быть знаком с показаниями арестованных в 1937-1938 гг. членов коммуны, однако, по признанию того же Клименкова, к середине 20-х годов творившееся на даче Бокия перестало быть тайной для окружающих. А ведь в Кучине жили или отдыхали многие представители литературно-театрального мира, например, А. Белый. От них автор «Мастера и Маргариты» вполне мог узнать о нравах «коммуны». Появляющимся на В. б. у с. чекистам Ягоде и Буланову творящееся тут, можно сказать, явно не в диковинку. И его законы, о которых говорит Коровьев-Фагот, совпадают с законами «коммуны» Бокия. Спиртом, только чистым, без всяких ягод, Воланд угощает Маргариту. Устраивают на В. б. у с. и своего рода похороны Михаила Александровича Берлиоза и Майгеля, только покойники тут настоящие, а не сонные пьяницы, и мысль о самоубийстве посещает Маргариту, когда она сознает, что к прошлому возврата нет, а Воланд не торопится предложить ожидаемую награду. Гости Воланда столь же пьяны, а женщины столь же обнажены, как и на даче у Бокия. Правда, горчицей Бегемот мажет не половые органы незадачливых пьяниц, а их своеобразный заменитель — устрицу, которую тотчас съедает. А вот в ранней редакции шабаш в Нехорошей квартире был куда откровеннее, и одна из ведьм капала свечкой на половой член мальчика, с которым развлекалась. Чекисты, возможно, казались Булгакову современными аналогами нечистой силы. И действительно, оргии Бокия и его подчиненных даже превзошли то, что происходило на рожденном писательской фантазией В. б. у с.
