иеродиакон авель псково печерский монастырь
Иеродиакон авель псково печерский монастырь
Псково-Печерский монастырь, паломники ВКонтакте запись закреплена
Братец Авель и другие
А вообще-то он «белый и пушистый»: на удивление мягкий, добрый и веселый человек. Но что поделаешь, такая уж болезнь: неофитство…
В общем, долго его в монастыре не выдержали. Отправил его братский духовник домой с наказом: обратиться военкомат, и пойти послужить в армию. Небось, обтешется…
Андрей все выполнил по благословению. Военкомат тоже не возражал, послали на медкомиссию. «Здоров… Здоров…» Дошла очередь до психиатра. Провокационный вопрос:
— Молодой человек, вот Вы сами вызвались пойти служить. Какая к тому причина?
— Меня старцы благословили!
— Что.
— Меня в монастыре старцы благословили в армию идти!
Пришлось Андрею ехать опять в Печоры. Там развели руками:
Так Андрюша поселился у нас на ПМЖ.. Несмотря на свирепый вид, оказался он человеком замечательно мягким и миролюбивым. А нужно сказать, жить ему пришлось в условиях довольно спартанских. И немалая заслуга в создании этой спартанской аскетики принадлежала нашей церковной бабушке, Вере; как её все звали, матушке Вере.
Второй домик построили сравнительно недавно, в конце 70-х. Построили его для себя несколько женщин, многие годы ухаживавшие за храмом, собиравшими средства на его ремонт, и певшими в нем на богослужениях. Учитывая то, что по бедности прихода храм многие годы (десятилетия) считался местом ссылки и исправительно-трудовых работ для провинившихся перед епархией священников, то постоянного настоятеля-труженника там не было. Все держалось на плечах этих женщин, за что нельзя их не поблагодарить. Но все не так просто… Судьба их сложилась по-разному, Клавдия скончалась, Аня и Лида постепенно ездить перестали. А вот самые активные из них, родные сестры Зина и Надя, взбунтовались. На правах многолетних единоличных хозяев прихода они требовали себе особых полномочий, требовали права распоряжаться всей приходской жизнью. По многим причинам допустить этого я не мог (в том числе и по сугубо вероучительным: в их среде были люди, которые открыто не признавали Христа Богом, но только пророком).
Естественно, я не предоставил им права жить и по собственному желанию распоряжаться домиками в церковной ограде. Об истории этой длившейся не один год борьбы рассказывать нет ни нужды, ни желания; скажу только, что закончилось все совершенно печально. Зоя и Надя возненавидели друг друга до того, что в храм стали заходить только в случае, если там нет другой; дошло до публичных драк с матами, до потравы домашних животных (их дома находились рядом, прямо напротив церковного двора), и прочие горести. Ну, а домик, в свое время построенный ими, стоял и стоит; при мне там жили все время приходившие к нам бомжи, сироты и другие нуждавшиеся в крове и помощи люди. После моего отстранения от прихода одно время там жил новоназначенный и свежерукоположенный во иереи приезжий паренек с матушкой и маленькой дочкой.
Ну, а матушка Вера и Андрюша жили в домике старом. В одной большой комнате Вера, во второй Андрей; там впоследствии и сделали, вставив огромное окно, иконописную мастерскую.
— Матушка, ну Вы просмотрите, ну это же кушать нельзя, это нужно собакам отдать!
Вера отшучивалась с комично важным видом, обыгрывая какой-нибудь благочестивый оборот, но и тут же улыбалась уголками губ.
Андрей смеялся. И все же ел…
Жили они дружно, понимая друг друга. Трудились при храме.
— Даже и не знаю, что посоветовать… Ну что же, давайте я вам иконостас сам напишу. Только писать буду здесь, в монастыре. Вы дайте точные размеры. И получите благословение совета старцев.
Не смотря на скептическое отношение к этой идее эконома, игумена Филарета («У меня нет запасов сухой липы!»), совет старцев разрешение дал, что стоило мне несколько бочек нашей украинской олейны (подсолнечного масла).
Но тут как раз все и обрушилось [4] : трагический конфликт иконописца с епархиальной властью перекроил не только его судьбу, но, естественно, оставил и нас без чаемого иконостаса.
Однако, когда в храме делали внутренний ремонт, тянуть с заменой иконостаса стало уже невозможным. Наш был из тонкой фанеры, расписан, говорят, во время румынской оккупации, невозможными картинками, которые бы вполне подошли для антирелигиозной пропаганды.
А на следующий день, выйдя в гостиную, я опять остановился перед иконой. И увидел… сквозь неземную прозрачность, физическую невесомость и невидимость, через воплощенное отсутствие плоти и материала, смотрел столь живой и пронзительный лик, что сердце чуть не остановилось.
Мне кажется, ничего более совершенного в современной иконописи я не видел.
Ну, а через совсем недолгое время нам всем пришлось из храма уйти; был назначен новый настоятель, и все новые порядки отменили старые.
Касперовская икона осталась у нас дома, где пребывает и доныне. Но теперь она с раной. В те бурные дни упала свеча, и опалила нижнюю часть образа. Впоследствии повреждение было подреставрировано (уже не Андреем), но нечто важное было утеряно, кажется, навсегда…
В Печорах же с о.Зиноном я столкнулся в первый же свой приезд: он исповедовал на литургии в Михайловском соборе. На мое покаянное «блудные страсти мучают…» он, подумав, сказал: «Нужно стараться меньше осуждать людей…» Эти слова тогда произвели на меня большое впечатление, и многое мне дали для всей будущей жизни.
— Отец Зинон! О-о-отец Зинон. Это Вы или не Вы?
— Отче, а что Вы там едите?Отец Авель показал на большое блюдо в центре стола; на блюде стояли несколько толстых горящих свечей, вся же свободная поверхность была присыпана чем-то похожим на сухие листья цветов.
— И как, вкусно?Авель задумался:
— Да не так, чтобы особенно. Пахнет приятно, а вкус… М-м-м-м… (при этом большую часть листиков отец дьякон уже схрустел).
— Понимаете, отче, это вообще не еда. Это крашенные стружки, декоративные, чтобы блюдо прикрыть…
Впрочем, веселого настроения о.Авель не потерял, тем более, что вскоре утешился печеной на углях скумбрией.
О.Михаил Шполянский любезно предоставил свои новые произведения специально для сайта сайта «Семья растет». Копирование без согласования с администрацией сайта запрещено.
«Бегайте греха, бойтесь согрешить» Воспоминания об архимандрите Авеле (Македонове)
О своем духовном отце и наставнике вспоминают иеромонах Мефодий, нынешний настоятель Иоанно-Богословского монастыря, и насельники обители – иеромонах Паисий и иеродиакон Мелхиседек.
– Отец Мефодий, Вы знали архимандрита Авеля 15 лет. Как вам кажется, что для него было главным в жизни?
Иеромонах Мефодий: Батюшку я знал с 1991 года, и каждая встреча с ним была для меня событием. Центром его жизни были храм и литургия. Каждый день батюшка приходил на службу часов в 7 утра и до 12 часов дня оставался в храме. В последние два–три месяца перед кончиной он бывал реже, а до этого, несмотря на состояние здоровья – тяжело ему было ли, плохо ли, всегда приходил. Иногда спросишь: «Как Ваше здоровье, батюшка?» – «Лучше всех». – «Батюшка, так ведь не может быть!» – «Ну, а как? На небе ведь тоже то тучки, то солнышко, и это не значит, что погода плохая, а просто она меняется. Так и у меня». Никогда не жаловался на боль, и это было примером для всех нас.
Каждый день за литургией он причащался. И всегда подчеркивал необходимость причастия. «Старайтесь как можно чаще причащаться», – говорил он нам. В храме очень внимательно следил за службой, за тем, чтобы исполнялся Устав. До болезни постоянно служил. Очень любил служить акафисты на всенощных бдениях, участвовать в крестных ходах. Даже если и не служил, то шел, опираясь на палочку, или его везли на колясочке.
Когда служил отец Авель, литургия проходила на одном дыхании, потому что, с одной стороны, он очень хорошо знал последование, а с другой, чувствовалось, что он полностью углублялся в молитву, и это передавалось окружающим. Для него было самое страшное, если человек ошибался на богослужении. Отец Авель все мог простить, но за ошибки на богослужении выговаривал строго. Здесь он был неумолим: «Помните, как написано в Священном Писании? “Проклят всяк, творящий дело Божие с небрежением”». Он всегда напоминал нам об этой ответственности.
У батюшки была такая черта: он наставлял как бы невзначай, между делом. Однажды, уже во время болезни, он неожиданно сказал мне: «Принеси, пожалуйста, акафист Тихвинской иконе Божией Матери». Я принес, он долго листал, искал что-то, а потом говорит: «Знаешь, что самое главное в молитве, и в богослужении, и в жизни?» Он не дал даже ответить, вопрос был риторическим, и тут же зачитал строку из акафиста о том, что не только молитвы слезные, не только красивое пение, не только похвалы приятны Божией Матери, но, в первую очередь, Ей приятны наше чистое сердце и непорочное состояние самого человека, чистого от греха. Это батюшка и велел запомнить. Он всегда говорил: «Бегайте греха, бойтесь согрешить».
Часто рассказывал назидательные истории, любил рассказывать эпизоды из своей жизни в Ярославле, в Рязани, о владыке Димитрии (Градусове), от которого воспринял монашество и рукоположение.
Из воспоминаний архимандрита Авеля о своем духовном отце архиепископе Димитрии, в схиме Лазаре (Градусове, † 1956):
«Он был светский человек, потомственный дворянин, по образованию юрист. Когда выбирали Патриарха Тихона, собрался Собор. От каждой епархии должен был присутствовать архиерей, священник и мирянин. Он тогда работал юристом в Вологде, и от Вологодской епархии его послали как мирянина. Собор продолжался долго: пока патриарха выбирали, пока разрабатывали положения об управлении Церковью. Среди выступающих был и Владимир Валерианович Градусов. Патриарх его заметил и потом говорит ему: “Владимир Валерианович, Вам нужно быть священником”. Тот ответил: “Ваше Святейшество, из Ваших уст я принимаю это как волю Божию”. И Патриарх рукоположил его в Успенском соборе в священники. Сам он происходил из Ярославля, был женат, имел дочь. Приход ему дали в Ярославле, там он служил. Когда церковь закрыли, владыка служил в часовне. Потом у него умерла жена, умерла дочь. Началась война, его посвятили в архиереи и прислали к нам в Рязань.
Что касается пророчеств, он много пророчествовал. Когда я был еще мальчиком и просил у владыки рекомендацию в духовное училище, он сказал: “Нет воли Божией. Ослушаешься меня – вот так будет, а послушаешь – к тебе будут ходить академики за советом”. В 1953 году приехал к нему один профессор из Москвы, врач еще дореволюционной выучки. Москвичи владыку очень чтили. Я знаю это, потому что в 1945 году, когда он был еще наш, рязанский[1], в Москве состоялся Собор, на котором выбирали Патриарха Алексия (Симанского). Этот Собор проходил в Сокольниках, а хиротония – в Богоявленском. Я с ним зашел, а иподиакон московский и смотрит на меня: “Ох, какой же он счастливый, что у такого владыки прислуживает”!
Так вот, приехал профессор к нему. Он профессору говорит: “Господин профессор, посмотри мое чадо, что-то он слабенький стал”. Профессор послушал и говорит: ”Владыка, если бы Вы его чем-нибудь задрапировали, то я бы подумал, что под покрывалом находится старый человек, сердце совсем изношено”. А мне было всего 26 лет тогда, в 1953 году. Сказал он, что трудиться можно не более двух часов в сутки. Я улыбнулся: Господи, где же два часа-то? Я если приду к 7 часам в церковь, то только в 3 часа где-то освобожусь. А там то исповедовать, то обедню служить, то причащать, то панихида… Потом в какую-нибудь деревню идешь причащать, транспорта тогда не было, лошадей не давали, говорили:“Пусть Бог сам таскает попов”. Вот и приходилось мне ходить километров шесть–семь туда и оттуда столько же, а профессор разрешил не больше километра. Владыка спрашивает: “Может быть, отправить его куда-нибудь отдохнуть?” – “Если только близко к тому месту, где он родился. Ни в коем случае ни на юг, ни на север нельзя: сердце не справится!”.
Профессор уехал, я уехал. В следующий раз приезжаю к владыке по делам, он встречает меня, благословляет, обнимает, прижимает к сердцу и говорит:“«Вот, ангел мой, я скоро уйду, а ты…”, – и делает многозначительную паузу. Я с замиранием сердца жду, что он сейчас скажет: “А ты потом, через 40 дней, придешь ко мне”. А он вдруг и говорит: “А ты доживешь до тех времен, когда и церкви открывать будут, и новые строить будут, и монастыри откроют, и новые построят, и у тебя монастырь будет, и купола золотить будут, и кресты…”
Ну, я не мог ему не поверить, не мог. Говорю: “Владыка, а в службе произойдет какое-нибудь изменение?” Он говорит: “Нет. Только одно изменение: сейчас мы служим в облачениях матерчатых, а тогда будут служить в настоящих парчовых”. Вам это понятно? Ведь когда церкви закрывали, вывозили ризницы, часть в театр отдавали для костюмов, часть в пошивочные. Шили для покойников тапочки, продавали; шили тюбетейки из парчи, тоже в магазинах продавали. И когда церкви стали возвращать, то оказалось, что облачений нет. И вот люди жертвовали: то штору какую-нибудь отдадут, ведь в магазинах-то, когда шла война, ничего не было, то барыня свое венчальное платье принесет. А владыка говорил о том, что служить будут в настоящих парчовых облачениях. Я думал: “Как же это так? Все будет в золоте, облачение парчовое, что же это будет?” А он и говорит: “А благодати будет очень мало. Люди станут подобны пчелкам. Вот ты представь, ты представь: стоит улей пчелиный, а кругом на километр дерьмо разлили. И как вот пчелкам летать далеко, чтобы найти пыльцы или нектара! Так и люди тогда будут. Церковь рядом, а душа не лежит, нектара нет. Будут ходить в другую церковь, хоть и дальше”. “Вот поэтому, – говорит, – ты не умрешь, ты еще нужен” Я заплакал: “Нет, владыка, Вы все можете у Бога выпросить”. Он говорит: “Нельзя, ты пойми, ты будешь не один. Будут священники, но мало, поэтому ты будешь очень нужен для пчел, которые понимают толк в нектаре”. Вот и дожил, и удивляюсь теперь, и монастырь свой…»
– А про Афон рассказывал?
Иеромонах Мефодий: Любил отец Авель рассказывать и про Афон. При этом он не любил, когда его спрашивали: «Ну, батюшка, расскажите что-нибудь про Афон!» Говорил: «А что я могу рассказать?» Обычно он отвечал на конкретные вопросы, когда его спрашивали о чем-то, что связано с тем или иным человеком, с каким-то событием. Тогда он рассказывал с радостью, в подробностях и ярких красках.
Он очень хорошо помнил фамилии, имена, даты, и когда рассказывал, то сразу описывал и контекст, и все, что происходило попутно в то время. Я иногда даже удивлялся тому, насколько светлая была у него память. Иногда он помнил, какие на протяжении многих лет случались события в один и тот же день. Например, помнил, что было на Пасху год назад, 10 лет назад, 15, 20, 30, в его детстве. Всегда сопоставлял эти события и говорил, что мы должны быть такими, как священники в его детстве, должны «гореть». Главное, что он хотел передать нам, – этот дух любви к Церкви. Для него было очень важно, чтобы люди жили в Церкви неформально, чтобы Церковь была не частью их жизни, а заполняла бы всю их жизнь.
– Вы сказали, что батюшка ставил вам в пример Церковь дореволюционную. А что именно из ее традиций хотел восстановить отец Авель?
Иеромонах Мефодий: Конечно, говоря о том, что он хочет возродить Церковь дореволюционную, он имел в виду внутреннее благолепие храма, Церковь торжествующую, где все создано для молитвы, где никто не отвлекается от молитвы на житейские проблемы. А говоря о духе, приводил в пример ревностных священников и паству, которые не покладая живота служили… Образцами для него всегда были новомученики, те люди, которые родились в дореволюционной России и запечатлели кровью свой подвиг.
Критерием для батюшки Авеля была церковность. Хотя он никогда не разделял особенно Церковь дореволюционную и послереволюционную, но говорил, что служение определяется церковностью, тем, насколько человек близок традиции. Ну, а церковность – это, в первую очередь, искренность чувств к Богу. То есть человек не должен быть подражателем кому-то, но должен гореть перед Богом, служить Ему с чистым сердцем, просветленным умом. А просветление возникает, когда человек ведет духовную жизнь. Самое главное – бороться с собой, постоянно работать над своими пороками.
Батюшка любил подчеркивать важность отношений с другими людьми и часто повторял одну историю. Когда он был еще маленьким, к ограде их дома подошел нищий и попросил хлеба. Николай, так звали отца Авеля в миру, хотел дать ему какой-то кусок. Это увидела его бабушка и сказала: «Ну, как же ты можешь нищему, человеку, который пришел просить во имя Христа, давать самый плохой кусок?! Пойди отрежь лучшую часть свежего хлеба, заверни в чистую тряпочку и подай ему. И не так, чтобы ему было обидно, а так, чтобы он увидел, что ты испытываешь к нему уважение».
В другой раз перед Рождеством бабушка собиралась идти навещать бедных родственников: взяла лучший кусок мяса, лучший хлеб, яйца, еще что-то, завернула, положила в корзинку, а Колю предупредила, чтобы он никому не говорил о том, что им, этим многодетным родственникам, которым помочь было больше некому, они отдали самое лучшее. И всегда, когда это рассказывал, батюшка приговаривал: «Вот так меня учили, и я вас хочу научить так же поступать с людьми». Он всегда старался никого не обидеть, если к нему приходили, старался угостить; он заботился о людях, для него это было очень важно.
С трепетом батюшка чтил первоиерархов, с любовью вспоминал прежних патриархов, с благоговением относился к нынешним. Он поражался тому, как современные люди могут с легкостью судить о поступках иерархов, об их действиях, считал это ненормальным. Он всегда нас учил, что нужно с благоговением и без рассуждений принимать все, что нам говорит священноначалие, и не пытаться своим скудным умом толковать по-своему и тем более осуждать. Это ему и в голову не могло прийти.
Очень почитал батюшка святых, праздники, особенно же Божию Матерь и все богородичные праздники, праздники, связанные с памятью Ее икон. Любил Тихвинскую и Казанскую иконы, обязательно служил в эти дни с акафистом, всенощное бдение с литией. Свою любовь к Матери Божией он связывал с тем, что был на Афоне, и с тем, что с малых лет Божия Матерь вела его и ему помогала. Дело в том, что батюшка еще в детстве потерял родную мать. Всю свою жизнь он полагался на Матерь Божию. Даже уже в преклонном возрасте, когда спрашивали, помнит ли он свою маму и скучает ли он по ней, он отвечал: «Да, мне очень не хватает матери, потому что мама была для меня всем. Когда я ее потерял (а она умерла у него на руках), то всю свою жизнь обращался к Матери Божией как к родной матери».
Теперь, после кончины отца Авеля, мы даже не говорим, что он ушел, я думаю, что он остался. И он сам говорил: «Я умру, но я буду всегда с вами, здесь. Всегда буду за вас молиться». Мы чувствуем, что он с нами. И надеюсь, что как мы чувствуем его поддержку, так и он видит, что продолжается начатое им дело. Конечно, он встретил всех, о ком так много думал, помнил, всех своих знакомых, близких духовных лиц, старцев, которых знал еще по Афону. Там, на Афоне, в самый день кончины батюшки были вознесены молитвы о нем. Когда хоронили отца Авеля, то в гроб ему насыпали землю с Афона, из Святой Земли и из Дивеева (он очень почитал преподобного Серафима Саровского и в схиме носил имя Серафим).
Иеромонах Паисий: Отец Авель учил собственным примером, старался просто жить так, как ему подсказывали его христианская совесть и сердце, старался изо всех сил жизнь посвятить молитве. Это, пожалуй, главное его качество.
Нередки были случаи, когда человек убеждался в том, что нужно делать именно так, как он говорит. Все это касалось достаточно простых вещей: нужно молиться, нужно уповать на Бога, не обижаться, не мстить за обиды. Но его слова достигали каких-то твоих глубин, и ты понимал, что он видит больше, чем обычный человек, видит состояние твоего сердца. Поэтому было довольно трудно находиться рядом с ним, всегда было ясно: он чувствует, что ты думаешь и как ты внутренне себя ведешь.
Знаю случаи, которые свидетельствуют о том, что Господь услышал молитву отца Авеля и помог в разрешении тех или иных жизненных трудностей. У одной знакомой мне пары из Коломны не рождались дети, при обследовании врачи сказали, что детей, видимо, не будет. А они, естественно, хотели иметь ребенка, страдали и часто просили батюшку помолиться об этом. Один раз они буквально допекли отца Авеля, и он сказал: «Ну, хватит, идите на источник, купайтесь там, а когда родится у вас сын – назовете его Иваном в честь Иоанна Богослова». И что Вы думаете? У них родился ребенок, правда, девочка. Ее назвали Иоанной в честь Иоанна Богослова, как и обещали. Это чудо произошло по молитвенному ходатайству отца Авеля.
Еще один случай был на Успение, только вот я уже не помню, в каком году. Отец Авель тогда еще был в силе, часто служил, и тогда как раз возглавлял богослужение. Он произнес отпуст и давал крест богомольцам. К нему подошла женщина со своим сыном, который учился тогда в начальных классах школы, страдал сильной близорукостью и был близок к слепоте. Она стала просить молитв отца Авеля о сыне. Отец Авель сказал: «Пойдите, помажьте ему глаза маслом из лампадки от иконы Успения Божией Матери». Когда мать помазала мальчику глаза, он стал говорить: «Мама, как щиплет ужасно, жжет глаза!» И потом вдруг: «Я вижу!» Они остались до конца дня, женщина ко многим подходила, рассказывала, как улучшилось зрение ее сына, даже говорила более решительно: «Мой сын прозрел». Слепоты там изначально, конечно, не было, но улучшение было явное, и главное, что произошло оно мгновенно. Вот то, что вспомнилось сразу. Хотя, может быть, не стоит вспоминать каждую из деталей долгой жизни отца Авеля, ведь вряд ли нужно знать всем все и обо всем. Есть какие-то сокровенные вещи, которые так и должны остаться сокровенными.
– Как вы думаете, почему люди особенно любили батюшку?
Иеромонах Мефодий: Почему его так любили люди? Потому что, с одной стороны, он долго прожил в монастырях, в Иоанно-Богословском – 16 лет, на Афоне – 10 лет, но и на приходах много лет провел. Поэтому понимал как мирских людей, так и монахов. Но он никогда не разделял людей на монашествующих и немонашествующих. Для него все были едины. Отец Авель противился такому отношению, что «вот монахи пусть постятся, а нам, мирским, поститься не надо». Он очень строго спрашивал: «Почему вы думаете, что если вы в миру, то вам в церковь ходить не надо, молиться не надо?» Но когда к нему приезжали хозяйки, мамы большой семьи, и каялись: «Батюшка, я не успеваю прочитать молитвы…», то он говорил: «Ты с детьми возишься, по дому хлопочешь – этим и спасаешься». Так он рассуждал. А если человек имел возможность ходить в храм, то батюшка не давал ему никаких послаблений.
Батюшка говорил и о том, что важно не внешнее делание – пост, поклоны, – а внутренний настрой человека. Для него это было главное, он всегда смотрел на сердце человека. Если сердце у человека горит, если он стремится к Богу, пытается что-то в своей жизни изменить, пусть и поступает неумело, и не всегда у него что-то получается, но он стремится, это одно! А вот если человек все знает, да еще знает, как себя оправдать, говоря сам себе: «Здесь я могу себе дать слабинку», – то это батюшку больше всего расстраивало.
Иеродиакон Мелхиседек: Батюшка Авель всегда говорил, что для сердца каждого человека есть свой ключик, которым душа распахивается навстречу Богу. Он рассказывал, как святой Серафим Саровский в детстве помогал своему отцу, купцу, торговать, и торговали они только тем товаром, который приносил больше прибыли. Так и в духовной жизни, советовал он, нужно на то налегать, к такому делу с ревностью прилепляться, которое приносит больше духовных плодов.
Отец Авель говорил: «Я люблю читать Псалтирь. Когда читаю Псалтирь, душа ощущает близость к Богу». Чтение Псалтири – это начало молитвы. После, когда душа разогрелась, нужно, не довольствуясь прочитанным, начинать молиться своими словами. Для батюшки ключиком была Псалтирь. Для других это может быть чтение Евангелия или просто пребывание в спокойной уединенной обстановке, когда человек не рассматривает свою комнату как поле для активной деятельности, а просто старается посидеть и прислушаться к самому себе, к той тишине, из которой на него смотрит и его слышит Бог.
– Один из самых трудно поддающихся исправлению грехов – это осуждение. Как учил отец Авель бороться с осуждением?
Иногда в ответ на задаваемый ему вопрос он говорил: «Это гордыня. Тебе надо быть посмиреннее. А зачем тебе это знать?» Он очень не любил гордыню и пустое любопытство. Всегда говорил, что если гордости не будет, то все проблемы уйдут потихоньку. Но говорил про это только тем, кто его спрашивал, не любил рассуждать просто так, а отвечал на конкретные вопросы. И раз сказав, не любил повторяться.
Он очень переживал, когда люди самоуверенно думали, что вот они что-то сделали для Бога и тем приблизились к Царству Небесному. Батюшка часто повторял: «Ну, вот подумай, если Давид сказал: “Аз есмь червь, а не человек”, то мы-то кто тогда?» Всегда учил смирению, сознанию того, что мы никто и ничто, и никаких заслуг у нас быть не может. Что бы мы ни делали, сколько бы мы ни молились – это никогда не покроет наших грехов. Поэтому учил смиряться, осознавать свою немощь и надеяться на то, что Господь нас помилует по Своей милости.
Не любил людей, которые какого-то особого мнения о себе. В алтарь заходил кто-то, он сразу спрашивал: «А почему Вы поклоны низко не кладете? А почему Вы здесь неблагоговейно перекрестились?» Казалось бы, это внешние атрибуты, не столь важные, но по ним он определял внутреннее устроение человека и всегда пытался подчеркнуть, что нужно быть как можно смиреннее, не взирая ни на возраст, ни на сан, ни на положение в обществе.
Вместе с тем, знаете, у него была черта такая интересная: он никогда не учил тех, кто этого не хотел. К нему ведь приезжало очень много людей, некоторые просто «поглазеть на старца», на известного священнослужителя, задавали светские вопросы. Он спокойно отвечал, не пытался вразумить, укорить, обличить. Разговаривал с ними очень любезно. А потом без всякого осуждения говорил: «Ну, конечно, им трудно, помоги им, Господи, может быть, со временем они придут в Церковь». И, наоборот, был очень строг к церковным людям, не давал спуска: «Вы-то, церковные люди, почему поступаете так-то? Ведь вы должны быть примером для других».
Сердечно благодарю за помощь в подготовке материала Елену Александровну Смирнову.
[1] Архиепископ Димитрий в январе 1947 года был переведен на Ярославскую кафедру.