икона новомучеников оптинских фото

«Их кровь смешалась с Кровью Христовой»

Беседа с Ниной Павловой об Оптинских новомучениках

18 апреля 2013 года исполняется двадцать лет с той страшной и особенной Пасхи Христовой, когда в Оптиной пустыни пролили мученическую кровь три монаха — отцы Василий, Ферапонт и Трофим. В канун этой даты Нина Александровна Павлова, автор замечательной книги «Пасха Красная», рассказала порталу Православие.Ru о том, как создавалась эта книга и о помощи людям по молитвам Оптинских новомучеников.

Отцы говорят, что когда ты читаешь о святом, он молится о тебе. Ничем другим невозможно объяснить то, что происходит, когда читаешь «Пасху Красную», — книгу об убиенных мучениках отцах Василии, Трофиме и Ферапонте. Такое чувство, будто уже настала Светлая седмица, открыты во всех храмах Царские врата, идут легкими ногами радостные крестные ходы, и счастливые, как никогда, люди поднимают лица к небу, чтобы капелька святой воды упала и на них, — и звонят, звонят по всему Отечеству колокола.

Двоих иноков — отца Трофима и отца Ферапонта — убили на звоннице, когда они тянули руки к небу, чтобы прозвонить этот лучший из звонов — пасхальный. Отца Василия — чуть позже, во дворе: он услышал, как ударили в набат вместо привычного пасхального звона, и поспешил на помощь братьям.

«Первым был убит инок Ферапонт. Он упал, пронзенный мечом насквозь, но как это было, никто не видел. В рабочей тетрадке инока, говорят, осталась последняя запись: “Молчание есть тайна будущего века”. И как он жил на земле в безмолвии, так и ушел тихим Ангелом в будущий век.

Следом за ним отлетела ко Господу душа инока Трофима, убитого также ударом в спину. Инок упал. Но уже убитый — раненый насмерть — он воистину “восста из мертвых”: подтянулся на веревках к колоколам и ударил в набат, раскачивая колокола уже мертвым телом и тут же упав бездыханным. Он любил людей и уже в смерти восстал на защиту обители, поднимая по тревоге монастырь.

У колоколов свой язык. Иеромонах Василий шел в это время исповедовать в скит, но, услышав зов набата, повернул к колоколам — навстречу убийце».

«Даже годы спустя пережить это трудно — залитая кровью Оптина и срывающийся от слез крик молодого послушника Алексея: “Братиков убили! Братиков!”», — пишет в своей книге Нина Павлова.

Она долго не хотела браться за этот труд — с этого и начинается её замечательная книга, способная растопить Христовой любовью самое ледяное сердце: «Начну с признания, стыдного для автора: я долго противилась благословению старцев, отказываясь писать книгу об Оптинских новомучениках по причине единственной — это выше моей меры, выше меня».

Отпевание Оптинских новомучеников

Сегодня, по прошествии десятилетия после первого издания, Нина Александровна говорит тоже самое: «Я всегда говорила и говорю — это не моя книга. Я даже сначала не хотела ставить подпись, но в мартирологии нет свидетеля безымянного, боязливого. Это — свидетельство, и я — свидетель».

Автор книги «Пасха Красная» своё авторство отрицает: «Я молилась, плакала у могилки отца Василия: “Батюшка, я никто и ничто, — а он был мастер слова — пусть я буду дудочкой в твоих руках, сам напиши, сам сделай!” Всё шло через них — это абсолютно не моя заслуга».

Блестящая писательница, четверть века она живет у Оптиной пустыни. Мы никогда не виделись, говорим теперь по телефону — я звоню из Москвы, — но ее голос звучит, как голос очень родного человека. Я прошу ее рассказать, как писалась «Пасха Красная».

«Благословили — надо исполнить это послушание, — рассказывает Нина Александровна, — А послушание оказалось чрезвычайно трудным, и слез я тут пролила немало. Ведь у монахов скрытная тайная жизнь». Самым трудным оказался сбор материалов о жизни отцов. Она сравнивает его с тем, как по кусочкам склеивают осколки разбитой греческой амфоры — у одного есть фрагмент, у другого. Порознь эти кусочки мало что значат. Но если собрать их воедино, то сложится, наконец, бесценный орнамент, и приоткроется тайна монашеской жизни.

«Они хотят, чтобы мы были едины в любви»

Отец Ферапонт в нижнем ряду справа

«Я все время ходила на могилки новомучеников. Вот встречаю у могилок игумена Тихона, скитоначальника:

— Батюшка, нет никаких сведений об отце Ферапонте. Расскажите хоть что-нибудь.

— Нина, я бы с радостью рассказал, но я сам ничего не знаю. Помню только, что в трапезной, у входа, сидела бабушка и вязала носки. Ферапонт подходит к ней и спрашивает: «Трудно вязать?» — «Совсем не трудно. Хочешь, научу?» А что было потом, не знаю.

Иду дальше. Встречаю паломника из Донецка — Сережу Каплана. Он рассказывает, что отец Ферапонт связал и подарил ему носки, которые он только на праздники надевает в церковь.

Иду дальше — к храму. Встречаю Сережу Лосева — ныне уже покойного, — он работал на послушании в Оптиной, резчик. Сережа рассказывал, как Ферапонт искал для себя занятие, чтобы с Иисусовой молитвой что-то делать. Он бывал в Дивеево, — там блаженные вязали носки, занимаясь Иисусовой молитвой, у них «вязать» и означало «молиться». Попробовал и отец Ферапонт вязать, но все носки просят, — а всякому просящему дай, — вот он потом и перешел на резьбу…

И вот так, пока я шла от могилок до храма, сложился цельный рассказ. У меня никогда не было никаких видений, но тут меня обожгло горячее чувство, — как же наши новомученики любят нас! Они хотят, чтобы мы собрались все вместе, как кусочки той разбитой вазы, — и были едины в любви.

Иногда меня благодарят за книгу, но я сама благодарна — за тот опыт, который я приобрела, работая над нею. Конечно, мы часто произносим: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых». У Бога все живы. Умом это понимается, а сердце молчит. А тут был тот

живой опыт общения с новомучениками, когда я получала материалы и сведения в основном от них. Приведу несколько примеров.

Монахи по своей природе — очень добрые люди. Когда я начинала работать в издательском отделе монастыря, а отец эконом спросил, чем помочь, я сразу ответила, что нужен большой амбарный замок, чтобы запереть все рукописи и не выдавать их монахам. Потому что «просящему дай». В итоге письма отца Нектария — подлинники! — исчезли из монастыря, как и дневник отца Василия. Подарили дневник кому-то. Шлём письма во все концы, но не можем ничего отыскать..

И вот прихожу я в очередной раз плакаться на могилку к отцу Василию: «Батюшка, о чем писать, если нет материалов? И дневник ваш не отыскать».

Вдруг бежит человек. Босой — паломник такой был, немножко юродствовал, — несет тетрадку какую-то, читает на ходу. Подбегает ко мне, вручает: — «Вам!» Это был дневник отца Василия».

«Отец Ферапонт, ответь на письмо!»

«Еще случай. Мы с игуменом Филиппом — его благословили помогать мне, — два года рассылали письма по местам, где жил и работал до монастыря отец Ферапонт. Я даже вкладывала всегда в письмо конверт с обратным адресом. И — никакого ответа.

И вдруг приходит письмо — из Ростова, от католика. Малограмотное письмо, хвастливое: я, пишет он, привел отца Ферапонта к Богу, я его наставлял, вызывайте меня в Оптину пустынь, я буду руководить вашей работой.

Неприятное письмо. Тем не менее, надо ответить. Сажусь. Тут котенок, — хвать это письмо, и убежал с ним. Отловила котенка, отняла. Сажусь снова за ответ. А лето, окно открыто… Ветер швырь — и унес это письмо, бегала я за ним по всему огороду.

В общем, неделю мучилась — никак не могу ответить. А ответить надо. Пришла я на могилку к отцу Ферапонту и говорю в сердцах: «Отец Ферапонт, имя тебе слуга — а Ферапонт переводится как “слуга”, — вот ответь, пожалуйста, на это письмо, я уже измучилась». И кладу письмо на могилку.

И тут из-за моей спины выглядывает монахиня Любовь из Ростова, читает адрес на концерте и говорит: «О, это же от Феди-горбуна!»

И рассказывает, что Федя-горбун никогда не приводил о. Ферапонта к Богу, — тот уже был в Оптиной, когда Федю сманили католики. И Федя превознесся — стал всех учить и обращать. Монахиня Любовь близко знала отца Ферапонта, и когда сообщила ему, что Федя перешел к католикам, тот ужасно расстроился: «Ой, беда-беда, матушка, вы уж не оставляйте Федю!» И когда она в следующий раз приехала, принес ей книги с рассуждениями святых отцов о католицизме — специально подобрал: «Матушка, пожалейте Федю. Помогите ему!» Вот такой ответ на письмо».

«Отец Трофим, без воды мы остались, что делать?!»

Инок Трофим

«Я уже дописывала книгу, как однажды мы остались без воды, — раньше брали у соседа, из колодца перед воротами, а тут он, человек неверующий, вдруг сделал крышку и повесил на колодце замок.

Колонка далеко — километр идти. Ну, ведро принесешь для чая и супа, а помыть посуду и постирать?

Пришла на могилку к отцу Трофиму и жалуюсь: «Отец Трофим, без воды мы остались, что делать?!» Иду от могилки — навстречу отец эконом, игумен Досифей.

«Нина, — говорит, — у нас сейчас на хоздворе геологи бурят воду, вот как они закончат, я к тебе их пришлю». — «Батюшка, да денег нет!» — «Ничего-ничего, найдешь». В тот же день к вечеру у меня эти геологи пробурили воду, денег взяли очень мало, и опять — маленькое чудо: у других воду нашли на глубине тринадцати метров, семнадцати и даже двадцати. А тут всего семь с половиной метров, — и добрались до подземного озера на каменном плато. Чистейшая вода! И когда сосед возил пробы в Москву, в лаборатории даже удивились: Откуда? Такой чистой воды они давно не видели.

А на следующий день игумен Антоний говорит: «Нина, проводи воду в дом, пока нет заморозков». — «Батюшка, да где же мне столько денег взять?» — «Мы сейчас для Фроловского храма трубы закупили, сантехнику, тебе привезут. Со временем отдашь, расплатишься, а нет — бери во славу Христа». Вскоре у меня в доме были водопровод, душ и все городские удобства. И это очень похоже на Трофима, — он был человек-огонь.

Помню такой случай. Стоим мы возле храма, и один инок задумчиво рассуждает: «Надо бы сделать в келье полку для икон. Но где взять фанеру, и вообще — как эти полки делают?» Трофим говорит: «Сейчас приду!» Убежал куда-то, и уже через полчаса у этого инока была в келье прибита полка. Он всё делал сразу, радостно».

«Двадцать лет прошло. А сердце всё равно плачет, потому что встретить такого духовника, как отец Василий, — это большая редкость», — говорит Нина Александровна.

«Ярко вспоминается первое впечатление от отца Василия. Это был, кажется, 1989 год. Разорённая Оптина, а в обители живут в основном миряне. По двору бродят коровы, козы, свинка чешется боком об угол храма.

Оптина пустынь в 1990-е гг.

Но самым большим бедствием для нас в ту пору был железнодорожный магазин, находившийся в одном из братских корпусов. Со времен Кагановича железнодорожников одевали в форму и хорошо снабжали. И вот кругом дефицит, а в этом магазине во времена горбачевского сухого закона торгуют водкой. Со всех окрестностей в Оптину устремляются люди, и возле магазина кипит битва.

Натерпелись мы немало. Помню, пожаловалась игумену Ипатию: «Батюшка, эти алкоголики опять!» А он мне: «Да как вы можете так говорить о людях?» Конечно, нехорошо кого-то осуждать, но вот сценка у магазина. Молоденький тракторист, местный оптинский житель, уже купил бутылку, выпил и рвется в магазин обратно. Его отшвыривают, не пропускают, а в итоге завязывается нешуточная драка, после которой лицо тракториста уже в крови.

Тракторист нехотя умылся у водопровода, а отец Василий тем временем сидел у врат монастырских, встречал паломников. Собственно, ворот еще и не было, — бревна там лежали — вот на бревнах он и сидел. Походит тракторист, садится рядом, они беседуют о чем-то.

Прохожу мимо и слышу: «Отец, вот зачем разрушают храмы? Кому они мешают?» И так мирно они беседуют, будто не было ещё минуту назад этого агрессивного драчуна-пьяницы. Тракторист был единственным гармонистом в нашей оптинской деревне, и именно ему, убеждена, отец Василий посвятил потом стихотворение:

Лик луны был светел и лучист,
В монастырь пришел ночной покой.
И нежданно местный гармонист
надавил на клавиши рукой.

Встал я посреди тропы пустой
И глаза мне слезы обожгли.
Боже, как похож на голос Твой
Этот одинокий зов любви.

В этом, казалось бы, опустившемся человеке отец Василий увидел образ Божий и расслышал одинокий зов любви. Он любил людей той несказанной любовью, какой любит нас, грешных, Иисус Христос.

Отец Василий беседует с паломниками

Вспоминаю такой случай. Мой сын, хотя и крестился прежде меня и первое время усердствовал в подвигах, вдруг перестал ходить на исповедь и долгое время не причащался. Я даже боялась, что он отойдет от Церкви.

В Оптиной исповедовал один приезжий батюшка, народа к нему почти не было, и я подтолкнула сына к нему. Смотрю — он тут же отошел от аналоя, а батюшка говорит: «Зачем тратить на него время? Он сам говорит, что он не готов ни к исповеди, ни к причастию».

Рядом исповедовал отец Василий, и я буквально взмолилась: «Батюшка, возьмите сына на исповедь» О чём они говорили у аналоя — это тайна исповеди. Но смотрю, мой сын вдруг заплакал, и у отца Василия слёзы на глазах. Тут как раз Причастие началось. А отец Василий обнял сына и говорит: «Иди, иди, мой хороший». И сын пошел причащаться, а сам всё оборачивается на отца Василия со слезами радости на глазах.

Собирая материал для книги, я опросила, наверно, человек двести, и многие говорили, что исповедь у отца Василия — это возвращение блудного сына в объятья Отца».

«К отцу Василию ходили очень трудные люди»

«Отец Василий не любил поучать, говорил мало и скупо, и чаще говорил очень просто: “Ну, зачем тебе это? Это не твоё”.

И люди в состоянии окаменного нечувствия вдруг оттаивали рядом с ним, начинали раскрываться, обличая себя за те стыдные поступки, в которых раньше не смели признаться. Они плакали и радовались одновременно. Как не плакать, если нет предела тому падению, когда человек ест из одного корыта со свиньями? И как не радоваться, если тебе, последнему грешнику, отверсты объятья Отча, а Бог есть любовь и только любовь?

Даже батюшки знали это свойство иеромонаха Василия и, бывало, говорили сокрушенно: «Слушай, я с тобой не справляюсь. Иди к отцу Василию». К отцу Василию ходили очень трудные люди.

Вот типичная картина — к аналою отца Василия стоит очередь, а чуть поодаль жмутся те, кому трудно подойти на исповедь — из-за страха, стыда или иных искушений. Отца Василия отличала та необыкновенная чуткость, когда он мог вдруг обернуться к этому зажатому человеку и сказать: «Ну, что у тебя? Иди сюда». Именно они, эти люди, рассказывали потом, что исповедь у отца Василия — это возвращение блудного сына в объятья Отца.

Были, наконец, и те, кому трудно подойти к причастию. На моих глазах один такой болящий человек — он жил при Оптиной, — пошел после исповеди у отца Василия к Причастию… и вдруг убежал из храма. А отец Василий догнал его и, обняв за плечи, повел к Чаше. К сожалению, эти немощные болящие люди после смерти батюшки уехали из Оптиной, ибо без поддержки отца Василия они уже не справлялись с требованиями монастырской жизни.

«Главный подвиг их жизни — это подвиг покаяния»

Преподобный Нифонт, епископ Кипрский, писал: «До скончания века не оскудеют на земле святые. Но в последние годы скроются от людей». А монашеская жизнь о. Василия, о. Трофима и о. Ферапонта была настолько скрытной, что никто не мог даже помыслить, что среди нас живут святые, пока не начались чудотворения и исцеления по их молитвам.

Но наблюдательные люди всё же замечали, что главный подвиг их жизни — это подвиг покаяния. Отец Василий, например, писал в дневнике: «Иисусова молитва — это покаяние. Постоянная Иисусова молитва — это постоянное покаяние».

Его часто спрашивали: «Батюшка, а что главное?» — «Главное донести свой крест до конца. Без креста нет Христа». Помню, я однажды спросила у своего старца архимандрита Адриана (Кирсанова): «Батюшка, научите — как жить?» Он посмотрел на меня и говорит: «А ты смотри, куда ножки Христа идут. И иди за Ним». А ножки Христа ведут на Голгофу. И жизнь тричисленных Оптинских мучеников была безоглядным следованием за Христом вплоть до той их смертной Голгофы. Отец Василий не случайно писал в дневнике: «Милость Божия дается даром, но мы должны отдать Господу всё, что имеем».

О монахах старой Оптиной говорили, что они на цыпочках перед Господом ходят. И у отца Василия было такое благоговение перед тайнами Божьими, что когда одна моя знакомая пожаловалась ему, что не успевает прочитать утреннее правило, потому что надо накормить завтраком сына, а потом бежать на работу, он сказал ей с трепетом: «А достойны ли мы произнести само имя Господа?» Недостойны. А еще он писал в дневнике, что приятно упражняться в добродетелях, — это возвышает нас в собственных глазах. Но куда труднее не льстить себе и идти путем самоукорения и покаяния. Смиренный был батюшка, кающийся.

«Это я, Господи, согрешаю»

Отец Трофим с родственниками

«Только однажды я видела отца Василия в гневе. Служба уже закончилась, но какой-то приезжий человек попросил о. Василия побеседовать с ним. И вот стоят они у аналоя, а за спиной отца Василия одна особо добродетельная прихожанка — черная юбка до пят, увесистые чётки и черный платок «в нахмурку», — обличает монахов, которые сегодня не такие. Монах, мол, должен сторониться женщин, а отец Трофим подолгу беседует с ними. А инок Трофим был само целомудрие, но он вырастил и вынянчил на своих руках двух младших сестренок и привык опекать сестер в монастыре. Он так их и называл: «Сестренки мои, сестреночки!»

Дама громко осуждала отца Трофима, а отец Василий вдруг обернулся к ней и сказал в гневе: «Да кто вы такая, чтобы осуждать монахов?» А судьба этой женщины сложилась так — вскоре она отошла или почти отошла от Церкви, бросила тяжело больного мужа, меняла «бой-френдов». А десять лет спустя она приехала в Оптину — крашеная, общипанная, стриженная под «ежика». О своих падениях она рассказала мне сама, спросив удивленно: «Неужели отец Василий всё это предвидел?» И добавила сокрушенно: «Да кто я такая, чтобы осуждать монахов и хоть кого-нибудь осуждать?»

Сам отец Василий никого не осуждал. Если при нем вдруг начинались пересуды, он молча поднимался и уходил. О грехопадениях людей он знал больше, чем иные, выслушивая многое на исповеди. Но как же он сострадал этим немощным, несчастным людям! У него даже есть такой тропарь:

Вем, Господи, вем, яко биеши всякого сына, егоже приемлеши, обаче не имам силы слезы сдержати, егда зрю наказуемых чад Твоих; прости, Господи, и терпение с благодарением даруй.

Он писал в дневнике: «Это я, Господи, согрешаю». Записывал имена тех, кто у него исповедовался, и полагал в келье за них многие поклоны. Он молился о людях, как молится сейчас о нас в Царствии Небесном.

«Вспоминаю второй день после Пасхи. На звоннице уже настелили новый пол — там ведь было всё залито кровью, а звонари были причастниками в тот день, их кровь смешалась с Кровью Христовой, поэтому так бережно снимали стружку, настилали полы. Но убили звонарей, и молчали колокола.

Отец Трофим на звоннице

Мрачный был день. Небо в тучах. Моросит дождь со снегом. Вокруг звонницы, под немыми колоколами, стоит большая молчаливая толпа. И так тяжело на душе! Почему молчит Россия, кажется, не заметившая трагедии в Оптиной? В одних газетах много и подробно писали о мелкой заварушке в Африке, а об убийстве в России — ни слова. Зато другие газеты откровенно глумились — православные, мол, перепились на Пасху и перерезали друг друга. Были гадости и похлеще — даже вспоминать стыдно. Господи, да ведь в России никогда не плясали на гробах, а тут, не стесняясь, пляшут! Более того, две центральные газеты даже вступились за убийцу, ибо «общество не оказало ему моральной поддержки, а душа его металась». Как же это напоминает теперь ту ситуацию с «Пусси Райот», когда главными пострадавшими, достойными жалости, были объявлены именно кощунницы, и деятели культуры с жаром бросились их защищать. Особенно меня поразила позиция одной такой защитницы, именующей себя православной и пригрозившей пальчиком Церкви: дескать, если её начнут преследовать за столь смелое выступление, то — цитирую дословно — «я перейду в другую конфессию». Не умереть за свою веру, как это делали мученики, но сменить её на нечто более комфортное.

Два дня молчали колокола Оптиной. А мы мокли под дождем и, потупясь, стояли у звонницы, не замечая, как двор монастыря заполняется людьми. И вдруг толпа расступилась. От ворот летящим шагом шел молодой инок — а он был чем-то похож на Трофима, такие же огромные голубые глаза, светлые длинные волосы и этот знакомый быстрый Трофимов шаг. Инок очень спешил и, ступив на звонницу, спросил немую толпу: «Звонари требуются?» И ударил в колокол!

«Истина тогда ликует, когда за нее умирают», — говорил преподобный Севастиан Карагандинский. И было нам дано ликование об истине, когда по молитвам Оптинских мучеников наши родные, ближние и дальние обретали веру в Господа нашего Иисуса Христа».

«Мне не раз говорили, что нельзя называть убиенных Оптинских братьев новомучениками, поскольку они еще не канонизированы. Согласна, нельзя. Но вот уроки мартирологии — в древности не существовало чина канонизации мучеников, и их причисляли к лику святых на основании акта о мученичестве, подписанного свидетелями. Но в нынешние времена это как-то не принято. И я как свидетель мученической кончины Оптинских братьев разрываюсь между канонами древними и новейшими.

Не я одна разрываюсь. Даже такие известные пастыри нашей Церкви, как например, протоиерей Александр Шаргунов, тоже «ошибаются» и говорят: «это новомученики». И ошибки такого рода промыслительны, ибо канонизации всегда предшествует народное почитание. Так было с преподобным Серафимом Саровским, которого еще задолго до канонизации в народе считали святым. То же самое происходит в Оптиной пустыни, куда едут люди со всей Руси, чтобы помолиться у могил Оптинских братьев и попросить их о помощи. О том, как помогают людям иеромонах Василий, инок Трофим и инок Ферапонт, рассказывают теперь многие. Да, они еще не канонизированы, но у многих есть очень точное чувство, что они уже прославлены у Господа».

Источник

Оптинские новомученики: кто они?

Приблизительное время чтения: 4 мин.

С 1993 года праздник Пасхи в Оптиной пустыни стал особенно памятным днем. 25 лет назад, в день празднования Пасхи 18 апреля, там убили трех насельников: иеромонаха Василия, иноков Ферапонта и Трофима. Эта история прогремела на всю страну. Много писали и говорили о мотивах этого убийства. А кем были убитые монахи? Чем они занимались до прихода в монастырь и как пришли к вере — в нашем материале.

Иеромонах Василий (Росляков). 32 года

Мирское имя — Игорь Иванович. Родился в Москве 23 декабря 1960 года. Окончил факультет журналистики МГУ, но по профессии никогда не работал. Мастер спорта международного класса по водному поло, входил в состав сборной СССР, участвовал в международных соревнованиях в Европе. В одной из таких поездок он познакомился с голландской переводчицей, с которой стал переписываться. За это его обвинили в «шпионской связи с иностранными гражданами» и не пустили на соревнования в Канаду. Расстроенному Игорю верующая преподаватель истории посоветовала сходить в храм. После этого молодой человек оттуда уже не уходил. Удивительно, но продолжая профессионально заниматься спортом, он всегда соблюдал пост и это никак не отражалось на результате. «Главное, чтобы были силы духовные», — говорил он.

По совету известного старца, архимандрита Иоанна Крестьянкина, Игорь бросил спорт и ушел в монастырь. Мать была категорически против: она даже приезжала к сыну в обитель и уговаривала уйти. В монастыре пришлось делать самую разную работу: помогать на стройке, убирать территорию, дежурить у монастырских ворот. Позже нес послушание летописца монастыря. После пострига и рукоположения стал замечательным проповедником и окормлял заключенных в соседнем городе. Через шесть лет после мученической кончины сына его мать Анна Михайловна приняла монашеский постриг с именем Василиссы.

Покажи мне, Владыка, кончину мою,
Приоткрой и число уготованных дней,
Может, я устрашусь оттого, что живу,
И никто не осилит боязни моей.

Приоткрой, и потом от меня отойди,
Чтобы в скорби земной возмужала душа,
Чтобы я укрепился на крестном пути
Прежде чем отойду, и не будет меня.

(Стих иеромонаха Василия)

Инок Трофим (Татарников). 39 лет

Мирское имя — Леонид Иванович. Родился в Иркутской области, окончил железнодорожное училище, работал машинистом. Потом устроился в Сахалинское рыболовство, пять лет ходил в плавание. Любуясь красотами морских пейзажей, стал заниматься фотографией и даже сотрудничал как фотокорреспондент с местной газетой. Круг интересов Леонида был широким: помимо прочего он занимался в яхт-клубе, танцевал в народном ансамбле. Желая приносить больше пользы людям, он стал сапожником. Но из мастерской вскоре пришлось уйти — делая качественную обувь и на совесть ее ремонтируя, он чуть не оставил коллег без работы. После этого Леонид работал скотником на ферме, пожарным. Но потом все бросил и уехал к дяде в Алтайский край. Там он пришел к вере. В 1990 году с группой паломников приехал в Оптину пустынь и остался там навсегда. Работал в коровнике, кузнице, заведовал гостиницей, водил трактор, был звонарем.

«Помотала меня жизнь. Я-то думал: для чего все это? А оказывается все нужно было для того, чтобы теперь здесь, в монастыре, применить весь свой мало-мальский опыт для служения Богу и людям. Слава Тебе, Господи!»

Инок Ферапонт (Пушкарев). 37 лет

Мирское имя — Владимир Леонидович. Родился в Новосибирской области. Закончил ПТУ, работал в лесхозе, затем шофером.

За рекомендацией он обратился Ростовскому владыке, сказав, что ради этого готов даже мыть туалеты. Епископ решил проверить смирение будущего монаха и действительно сделал это его обязанностью. В 1990 году Владимира приняли в Оптину пустынь, а еще через год постригли в иночество с именем Ферапонт. Инок нес послушание в трапезной: готовил для насельников и паломников. Он был мастером на все руки: с легкостью мог соорудить кухонную доску или починить гусли, которые до этого никогда в жизни не видел, плел четки, делал доски для икон, вырезал кресты из дерева, был прекрасным звонарем.

Пасха Красная

На Пасху 1993 года отец Василий шел утром в монастырский скит под колокольный звон совершать литургию в скиту. Звон резко оборвался, затем в большой колокол ударили несколько раз и все затихло. В этот момент звонившие иноки Ферапонт и Трофим были уже мертвы. Иеромонах понял, что что-то случилось и пошел по направлению звонницы. Навстречу ему вышел убийца, который так же, как и остальных, заколол его самодельным ритуальным кинжалом.

Источник