икона с пушкиным и далем
К истории двух икон с изображением Пушкина
Святитель Филарет Московский (1782-1867) и
душа русской поэзии Александр Пушкин (1799-1837)
Эти необычные иконы имеют интересную, но малоизвестную историю создания.
В мае 1828 года Александр Пушкин написал стихотворение:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
Эти строки Поэта прочитал митрополит Филарет и, взволновавшись, написал свой ответ Александру Пушкину.
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога нам дана,
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.
Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
Сам наполнил душу страстью,
Ум сомненьем взволновал.
По воспоминаниям современников, Пушкин был поражен этим стихотворным ответом святителя Филарета Московского. Исследователи предполагают, именно с этого времени начался процесс воцерковления Пушкина. Он по-настоящему пришел к вере, и многие стихи последующих лет однозначно свидетельствуют о духовном прозрении Поэта.
В знак благодарности владыке Филарету Пушкин ответил вторым стихотворением.
В часы забав иль праздной скуки,
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.
Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал,
Когда твой голос величавый
Меня внезапно поражал.
Я лил потоки слез нежданных,
И ранам совести моей
Твоих речей благоуханных
Отраден чистый был елей.
И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты,
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.
Твоим огнем душа согрета
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе Филарета
В священном ужасе поэт.
Считается, что позже, чтобы не было привязки именно к святителю Филарету Московскому, Пушкин для открытого опубликования в печати сделал другой финал.
. Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.
В Молитвослове имеется ежедневная молитва свт.Филарета Московского («Господи, не знаю чего мне просить у тебя. Ты один ведаешь, что мне потребно. «), которая стоит рядом с молитвой Оптинских старцев на каждый день(«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. «) и молитвой свт.Димитрия Ростовского («Спаси мя, Спасе мой, по Твоей благости, а не по моим делом. «
Кого олицетворяли В. И. Даль и А. С. Пушкин на иконе XIX века?
В санкт-петербургском Музее истории религии хранится икона 19 века. В образах святых Косьмы и Дамиана на ней изображены В.И. Даль и А.С. Пушкин. По одной из версий, изобразили их так потому, что они олицетворяли духовных … Кого? (Слово из 11 букв)
Косма и Дамиан (в русской традиции известные как Кузьма и Демьян) — братья, святые-бессребреники, врачеватели и чудотворцы, по церковной традиции предположительно жившие во второй половине III — начале IV веков.
Почитание Пушкина как народного героя началось вскоре после его смерти. Оно заметно во всех сферах жизни, в том числе и религиозной.
В конце 19 в. для храма в Нижнем Новгороде создается икона святых Космы и Дамиана, однако вместо стандартных ликов им рисуют лики поэта Александра Пушкина и составителя «Толкового словаря русского языка» Владимира Даля. То, что оба писателя появляются на ней — не простая случайность. Храм строился с помощью семьи Даля после его смерти, а архитектором, возможно, выступал его сын.
Незадолго до смерти писатель перешел в православие и, видимо, захотел искупить свое долгое ненахождение в лоне этой Церкви постройкой храма со своим изображением. Может быть, его собственный сын и создал — или попросил написать — икону со своим отцом, который, конечно, без труда был на ней узнаваем, так как являлся национальной знаменитостью.
Но все же составитель словаря был не настолько прославлен, как Пушкин, и тот факт, что оба писателя дружили до самой смерти поэта, позволил объединить двух знаменитостей на одной иконе, приобщив Даля к «культурной святости» Пушкина. Владимир Даль к тому же был еще и врачом — что было особенно на руку создателю иконы: Косма и Дамиан считались знаменитыми целителями. А так как никому неизвестно, как выглядели эти римские святые 3 в., то и написать их с лицами реально существовавших людей, к тому же без указания их имен, не было преступлением против правил.
Даля и Пушкина изобразили в образах святых Косьмы и Дамиана, так как они олицетворяли духовных?
Даля и Пушкина изобразили на иконе 19 века в образах святых Косьмы и Дамиана, так как они олицетворяли духовных… Кого? 11 букв, Поле чудес, Первый тур. Сегодня у нас пятница 23 июля 2021 года. Телеигра капитал-шоу Поле чудес уже в эфире Первого канала. В студии телепередачи под аплодисменты телезрителей Леонид Аркадьевич Якубович приглашает тройку игроков. Игра проходит без зрителей в зале, тема игры – Русский язык.
В ходе игры участники по очереди крутят барабан. На нем выпадают очки, которые может получить игрок, если назовет правильную букву. А в самом конце победителю финала предлагают сыграть в Суперигру. На сайте Спринт-Ответ уже опубликована общая статья с текстовым обзором игры Поле чудес за сегодня, которую можно найти в рубрике Телеигра.
Даля и Пушкина изобразили в образах святых Косьмы и Дамиана, так как они олицетворяли духовных?
Вот задание на первый тур. В санкт-петербургском Музее истории религии хранится икона 19 века. В образах святых Косьмы и Дамиана на ней изображены В.И. Даль и А.С. Пушкин. По одной из версий, изобразили их так потому, что они олицетворяли духовных … Кого? (Слово из 11 букв)
Кого олицетворяли В.И. Даль и А.С. Пушкин на иконе XIX века? Косма и Дамиан (в русской традиции известные как Кузьма и Демьян) – братья, святые-бессребреники, врачеватели и чудотворцы, по церковной традиции предположительно жившие во второй половине III – начале IV веков.
В Православии известны несколько святых с именами Косьма и Дамиан. Все они были врачами, и даже жили примерно в одно и то же время, в III-IV веках. Первые в римской провинции Асия, почему и называют их Асийскими. Вторые жили в Риме, третьи – в Аравии.
Своеобразным памятником Пушкину следует считать любопытную икону, ныне хранящуюся в петербургском Музее истории религий. В свое время она находилась в церкви Космы и Дамиана в Нижнем Новгороде. Икона написана по заказу семьи В. И. Даля после его смерти. Как известно, Даль был близким другом Пушкина. По образованию он врач, в этом качестве присутствовал у постели умирающего поэта.
Икона с пушкиным и далем
ПУШКИН И ДАЛЬ: ИКОНА
Своеобразным памятником Пушкину следует считать любопытную икону, ныне хранящуюся в петербургском Музее истории религий. В свое время она находилась в церкви Космы и Дамиана в Нижнем Новгороде. Икона написана по заказу семьи В. И. Даля после его смерти. Как известно, Даль был близким другом Пушкина. По образованию он врач, в этом качестве присутствовал у постели умирающего поэта. Как впоследствии вспоминал сам Даль, Пушкин тогда «в первый раз сказал мне „ты“, — я отвечал ему так же, и побратался с ним уже не для здешнего мира». На иконе, подписанной «Косма и Дамиан», изображены два человека с нимбами над головами. Вся композиция «символизирует братание в нездешнем мире». Но самое удивительное в этой иконе то, что в старце Дамиане легко узнать самого В. И. Даля, а в Косме — Пушкина, почти списанного с известного портрета В. А. Тропинина.
Кстати, известны и другие случаи, когда писатели удостаивались изображений в церковной иконографии. Так, в росписях некоторых сельских церквей Подмосковья и Курской области можно было увидеть Михаила Лермонтова и Льва Толстого. Правда, на фресках и тот и другой пылают в адском огне.
Рассказ о иконах с ликами поэтов и писателей нам понадобился, чтобы более или менее плавно перейти к изложению еще одной легенды, невероятно популярной в послепушкинском Петербурге. Согласно этой легенде, непокорный свободолюбец Пушкин на смертном одре смирился, раскаялся в своем безбожии, возлюбил царя небесного, а вместе с ним и земного — благодетеля своего государя императора Николая I и отошел в мир иной с душой, просветленной христианским раскаянием и всепрощением. Понятно, что в строгой идеологической системе ценностей большевиков такому клерикальному подходу к жизни и творчеству всенародного любимца места не было, и после революции 1917 года взращивалась и пестовалась уже другая легенда, совершенно противоположная по смыслу. Согласно ей, мировоззрение Пушкина всегда оставалось атеистическим, и поэтому только он, как потом заметил ядовитый фольклор, мог тогда уже возвестить: «Октябрь уж наступил».
Интересно напомнить, как родились и та и другая легенды. Как известно из воспоминаний очевидцев последних часов жизни поэта, Николай I прислал Пушкину записку, в ней он «увещевал умереть, как прилично христианину», за что будто бы обещал жене и детям Пушкина всяческую поддержку и помощь. То есть Пушкин должен был исповедоваться в обмен на милости императора. История с запиской — это один из самых загадочных эпизодов последних дней жизни поэта. Самой записки, кроме доктора Арендта и самого Пушкина, никто не видел. Но знали, что она была написана карандашом в театре, где в то время находился император, и вручена лейб-медику Арендту для передачи Пушкину. При этом царь строго предупредил, чтобы по прочтении адресатом записку ему возвратили.
Все будто бы так и произошло. Вот почему о ее содержании мы знаем только в пересказе друзей поэта, находившихся у его постели. Все остальное — домыслы и легенды. Но доподлинно мы знаем и другое. Пушкин действительно успел перед смертью исповедаться. И дальнейшие споры и разногласия натыкаются только на один камень преткновения: сделал он это до получения записки с условиями царя или принял его условия и только после этого совершил обряд исповедания. В первом случае это выглядело бы простым исполнением формального обряда, во-втором — сознательным возвращением блудного сына в лоно церкви, в отеческие объятия не только небесного царя, но и земного.
Сегодня эти споры кажутся важными разве что узким специалистам. Однако не следует забывать, что имя Пушкина всегда было орудием в идеологической борьбе. И орудием обоюдоострым. Пушкин нужен был всем. Но каждому — свой Пушкин. Этого-то своего Пушкина каждый общественный строй и создавал по образу и подобию своему.
Икона с пушкиным и далем
В дальнем сонном Оренбурге
Если кто и может похвастаться тесной связью литературы и шпионажа, так это старая добрая Англия. Нет, безусловно, другие страны тоже могут напомнить о какой-нибудь связи автора «Севильского цирюльника» со спецслужбами, но смотрится это мелковато. Если по-честному, то никто больше не может предъявить такое созвездие штатных сотрудников спецслужб, снискавших всемирную славу именно на писательском поприще: Даниэль Дефо, Грэм Грин, Джон Ле Карре, Сомерсет Моэм, Ян Флеминг…
Нет, мы тоже, конечно, можем вспомнить всесоюзно известную детскую писательницу с совокупными тиражами в десятки миллионов экземпляров, в биографии которой, как выяснилось, нашлось место многолетней работе за рубежом в качестве разведчика-нелегала под личным кураторством генерала Судоплатова, репутации одного из лучших аналитиков советской внешней разведки, званию полковника и т.п. Но если не врать самим себе, то всех наших шпионов, волею судеб ставших профессиональными литераторами, сегодня помнят разве что литературоведы, места в русской литературе они себе как-то не выслужили.
Эта история началась в 30-х годах XIX века, точнее – в 1833 году, когда в славный город Оренбург прибыл новый губернатор – Василий Алексеевич Перовский. Как его отрекомендовал кто-то из ехидных современников, «человек без предков, но с кучей родственников и необоримыми связями при дворе». И это действительно так, Василий Алексеевич был одним из самых знаменитых бастардов империи, внебрачным сыном графа Алексея Разумовского от дочери его берейтора, мещанки Марии Михайловны Соболевской. И родственников у него действительно хватало – так как представитель одной из могущественнейших фамилий империи прожил в этом, как бы сегодня сказали, гражданском браке более 35 лет, то результатом этой морганатической связи были десять детей, получивших фамилию «Перовские» в честь подмосковного имения Разумовских Перово. И, кстати, без Ее Величества Литературы не обошлось – новоявленный оренбургский губернатор был родным братом Алексея Алексеевича Перовского (более известного как литератор Антоний «Черная курица» Погорельский) и родным дядей как писателя Алексея «Порядка только нет» Толстого, так и всех трех братьев Жемчужниковых, в сообществе с которыми и был создан великий мыслитель Кузьма Прутков.
О новом губернаторе оренбуржцы судачили долго. Василий Алексеевич был знаменит тем, что 17-летним юнцом был ранен под Бородином, потерял, среди прочего, треть среднего пальца, на котором с тех пор он носил золотой наперсток, к которому прицеплена была цепочка с лорнетом. В Москве попал в плен и пешком с обозом маршала Дау дошагал до Франции, в 1814-м сумел бежать и вернулся на Родину с дошедшими до Парижа казаками. Приключения будущего графа в Первую Отечественную стали источником вдохновения для литератора Г. П. Данилевского при написании романа «Сожженная Москва». Потом Перовский якшался с декабристами, был членом «Союза Благоденствия», но 14 декабря 1825 года принял сторону императора, и на Сенатской площади получил поленом в спину. Николай этого не забыл и сразу при воцарении назначил Перовского флигель-адъютантом. Обласканный бастард вновь отличился в турецкую войну 1828 года, взяв штурмом Анапу, под Варной был тяжело ранен и принужден отказаться от строевой службы. Как следствие – 38-летний Перовский назначается в Оренбург, и ни до, ни после этот славный край не знал столь молодого губернатора.
Здесь следует иметь в виду, что Оренбург тогдашний и Оренбург сегодняшний – это два разных города. Дело даже не в пограничности тогдашнего Оренбурга. Просто этот трижды рожденный город появился на свет как часть глобального проекта по освоению Великой Степи и это сразу определило его облик и функцию. Это южная столица страны, центр управления «Россией кочевой», дипломатический и разведывательный центр, связывающий Россию с государствами Азии. И в таком качестве он пробудет еще минимум полвека, пока эти функции плавно не перейдут к Ташкенту, а Оренбург медленно переродится в обычный провинциальный уральский город. В 30-е же годы все еще десятикратно усугубилось тем, что продвижение Британской империи вверх по Инду, а империи Российской – вниз по Великой Степи пришло к закономерному итогу. Две конкисты почти столкнулись, и разведчики империй оказались лицом к лицу в регионе, который позже назовут «Центральной Азией». Ни тех, ни других эта встреча совсем не порадовала.
Смех смехом, но под Перовского, похоже, действительно кто-то копал. И проявилось это именно в сфере внешней разведки. В России тогда не было спецслужбы, занимавшейся подобной деятельностью, в Оренбурге, например, сбором различных сведений политического, экономического и военного характера занимались три структуры, относившиеся к разным ведомствам. Это Оренбургская пограничная комиссия (министерство иностранных дел), штаб Отдельного Оренбургского корпуса (военное министерство) и Оренбургский таможенный округ (министерство финансов). А вот координировал их разведывательную деятельность губернатор края, он же сводил воедино всю собранную информацию для окончательной оценки и принятия решений, докладывал остановку в Петербург и ставил первоочередные задачи на местах.
Перовский, едва успев принять дела, решает качественно усилить разведывательную деятельность, и посылает в Азиатский департамент МИДа секретное послание, в котором предлагает отправить в среднеазиатские ханства российского агента, причем «потребность сия кажется сделалась еще необходимее с появлением в Бухаре и Хиве двух путешествовавших англичан». На эту роль Перовский предлагает портупей-прапорщика Ивана (Яна) Виткевича, полиглота и человека невероятной биографии.
Все изменила встреча с путешествовавшим по России известным натуралистом Александром Гумбольдтом. Познакомившись поближе к приставленным к нему в качестве переводчика носатым солдатом и проникшись к нему искренним сочувствием, Гумбольдт принялся оббивать пороги высоких кабинетов в Оренбурге и Петербурге, в итоге добившись своего. Виткевич был произведен в унтер-офицеры и переведен на работу в ту самую «шпионскую» Оренбургскую пограничную комиссию, где вскоре стал лучшим полевым агентом и лучшим знатоком «туземного населения». С местным населением Виткевич в основном и работал, приводя их в священный трепет своим знанием шариата и умением цитировать Коран наизусть страницами.
Перовский быстро оценил огромный потенциал Виткевича в качестве разведчика и, предлагая его кандидатуру, писал: «. в течение десятилетнего пребывания своего в здешнем крае прилежно обучался татарскому и персидскому языкам, на первом говорит весьма свободно, а на втором объясняется без нужды, одарен отличными умственными способностями, был послан неоднократно в киргизскую степь по поручениям, которые всегда исполнял удачно и благоразумно, сделал навык к трудным в степи путешествиям и по молодости, здоровью, сметливости и знакомству с ордынцами имеет все свойства к тому, чтобы совершить путешествие в Бухарию и обратно с желаемым успехом. Путешествие сие хоть и сопряжено с опасностью, но она весьма уменьшается вышеописанными свойствами Виткевича и знакомством его с караванными вожаками».
Тем временем в Оренбург пришел ответ из Петербурга – кандидатуру Виткевича зарубили из-за политической неблагонадежности. Как сообщал Перовскому военный министр граф Чернышев в письме от 11 октября 1833 года: «Его Величество хотя и изволит признать прежние поступки его (Виткевича — ВН), за которые он назначен на службу рядовым в Оренбургский Отдельный корпус, следствием его тогдашней молодости, но находя неудобным вверять столь важное поручение подобному лицу, не имеющему при этом офицерского чина, высочайше представляет Вам, милостивый государь, избрать для отправления в Бухарию другого опытнейшего и благонадежнейшего чиновника».
Делать нечего – начали искать замену. И она нашлась – в лице Петра Ивановича Демезона. Этот француз на русской службе работал переводчиком в Оренбургской пограничной комиссии. До этого он преподавал арабский и персидский языки в оренбургской Неплюевском военном училище и считался непревзойденным фехтовальщиком: Демезон многократно назначался судьей на состязаниях офицеров гвардии. Можете сами оценить – какие типажи тогда проживали в провинциальном Оренбурге. Демезон рискнуть согласился, получил инструкции напрямую от Перовского и осенью 1833 года отбыл с караваном казаха Алмата Тюлябергенова в Бухару под видом татарского муллы мирзы Джаффара. Вернулись они летом следующего 1834 года, выполнив – хоть и без блеска – задание, за что и были награждены. По настойчивому ходатайству Перовского П.И. Демезон получил орден Святой Анны III степени, а караван-баши Алмат Тюлябергенов, «способствовавший благополучию его поездки и возвращения» — серебряную медаль.
Но вернемся к Виткевичу. О том, что Перовский несколько раз отправлял Виткевича в Бухару, не информируя об этом Петербург, свидетельствует не только Бларамберг. Да и самая знаменитая бухарская миссия Яна Викторовича 1835-36 года происходила как минимум странно. Хотя бы потому, что идею о поездке Виткевича в Бухару и Хиву, о которой ходатайствовал матерый волк Большой игры, председатель Оренбургской пограничной комиссии Григорий Федорович Генс, Перовский официально отверг с негодованием. В результате Виткевича отправили вовсе не в Бухару, а в казахскую степь – для разбора взаимных претензий между казахскими родами. Самая что ни на есть рут