иллюстрации к собору парижской богоматери
Загадки «Собора Парижской Богоматери» и детали, о которых читатели часто забывают
Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.
Кое-чего в романе точно нет, хотя многим кажется, что есть
“Собор Парижской Богоматери” часто называют романом о любви. Но на деле, если почитать внимательно, на любовь оказываются способны немногие персонажи. Собственно, Эсмеральда и Квазимодо. Все остальные мужчины, окружающие Эсмеральду, думают лишь о своих плотских желаниях. Даже спасённый ею от виселицы поэт, вместо того, чтобы просто по-человечески испытать благодарность к девушке, немедленно пытается “вступить в супружеские права”. По счастью, насильник из него никакой.
То, чем одержим Фролло, имеет мало общего с любовью, хотя у нас и принято воспевать подобную мрачную страсть. С Фебом тоже всё понятно. Он вообще вряд ли когда-либо в жизни любил. К Флёр-де-Лис он не испытывает ни капли нежности и в какой-то момент от скуки подумывает её изнасиловать, но она, угадав его мысли, выбегает из комнаты на балкон, где они оба будут видны.
По сути, Эсмеральда замучена и убита из-за чужой похоти, просто сломана, как странная игрушка, которая почему-то не захотела участвовать в игре.
Нет ни одного намёка, почему в итоге цыгане подкинули малыша в чужую детскую кровать. Это навсегда останется загадкой.
Фролло воспитывает Квазимодо не просто из человеколюбия, а для того, чтобы своей добротой к инвалиду выслужить у Бога прощение непутёвому младшему брату, студенту и безобразнику.
Обычай, по которому цыгане женятся на столько лет, на сколько частей разлетится кувшин на их свадьбе, на самом деле вряд ли когда-либо существовал. Ещё в Византии цыгане уже были христианами и венчались (или сочетались браком перед лицом общины) на всю жизнь.
Цыгане в сюжете романа
Как известно, Гюго написал свой роман, чтобы привлечь внимание французов к исторической ценности собора Нотр-Дам. Почти невозможно сейчас это представить, но его собирались снести либо, на крайний случай, модернизировать. Гюго, большой поклонник архитектуры и истории Парижа, решил заставить читателей полюбить собор так, как он сам его любит. И сел за книгу.
Почему же он выбрал в качестве времени событий конец пятнадцатого века? Почему не описал, например, историю создания собора?
Дело в том, что в девятнадцатом веке у европейцев начало меняться отношение к малым народам от утилитарного к гуманистскому. К сожалению, это мало касалось политики правительств, но теперь за коренными жителями колоний, например, признавались собственные культура и право на гордость своей историей. Повлиял поворот и на отношение европейцев к цыганам. Если в той же Франции антицыганские законы, принятые в Средние Века и позже, исполнялись так рьяно, что все местные цыгане оказались уничтожены, то теперь приезжающие из Испании, Италии, Венгрии, Богемии цыгане вызывали скорее любопытство. На фермах цыган стали нанимать на сезонные работы, католические пасторы вспомнили, что даже инквизиция считала цыган добрыми христианами, и отдельные барышни и барыни пытались толковать с цыганками о нравственности.
Если оглянуться на историю, то все самые знаменитые литературные произведения о цыганах созданы именно в девятнадцатом веке: и “Собор Парижской Богоматери”, и “Цыганы” Пушкина, и “Кармен” Мериме. Их стали активно рисовать, использовать как образ в песнях и поэзии. Цыгане казались европейцам людьми, как-то особенно близкими к природе и полными её изначальной силы.
Так что привлечь цыган в сюжет было практически беспроигрышным способом заинтересовать публику. И Гюго изо всей истории Средних Веков выбрал момент, когда цыгане только появились в Европе, бежав от захватывающих Византию осман. Шествие табора с герцогом во главе списано им из летописей. Надо сказать, до сих пор неясно, кто были люди, которые звали себя цыганскими герцогами. Они знали много языков и обладали манерами придворного уровня. Это вполне могли быть представители византийской знати, но как им удалось возглавлять цыган? Загадка.
Кое в чём Гюго ошибся. Цыгане в то время не имели тесных контактов с французским криминальным миром и останавливались не во Дворе Чудес, а за воротами города, в поле. Так было удобнее разбивать лагерь, а особо скрываться до принятия повсеместных законов против бродяг и кочевников цыганам было незачем. Наоборот, в их интересах было привлекать любопытство публики: от ведь зарабатывали представлениями. В том числе, как героиня Гюго, с дрессированными животными.
Текст: Лилит Мазикина
Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:
Цитаты из романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» + иллюстрации
Счастливый паромщик — ты не грезишь о славе, и ты не пишешь эпиталам! Что тебе до королей, вступающих в брак, и до герцогинь бургундских! Тебе неведомы иные маргаритки, кроме тех, что щиплют твои коровы на зеленых апрельских лужайках! … Спасибо тебе, паромщик, мой взор отдыхает, покоясь на твоей хижине! Она заставляет меня забыть о Париже!
О, с каким удовольствием я утопился бы, не будь вода такой холодной!
Юпитер создал людей в припадке мизантропии.
Пташка упорхнула, нетопырь остался.
Что такое дружба? Это значит быть братом и сестрой; это две души, которые соприкасаются, не сливаясь; это два перста одной руки. А любовь? Любовь — это когда двое едины. Когда мужчина и женщина превращаются в ангела. Это — небо!
Время слепо, а человек невежествен.
Смерить один палец ноги гиганта — значит определить размеры всего его тела.
Каждая сторона, каждый камень почтенного памятника — это не только страница истории Франции, но и истории науки и искусства.
Крупнейшие памятники прошлого — это не столько творения отдельной личности, сколько целого общества; это скорее следствие творческих усилий народа, чем яркая вспышка гения, это осадочный пласт, оставляемый после себя нацией; наслоения, отложенные веками, гуща, оставшаяся в результате последовательного испарения человеческого общества; словом, это своего рода органическая формация.
Великие здания, как и высокие горы — творения веков.
Такой город, как Париж, растет непрерывно. Только такие города и превращаются в столицы. Это воронки, куда ведут все географические, политические, моральные и умственные стоки страны, куда направлены все естественные склонности целого народа; это, так сказать, кладези цивилизации и в то же время каналы, куда, капля за каплей, век за веком, без конца просачиваются и где скапливаются торговля, промышленность, образование, население, — все, что плодоносно, все, что живительно, все, что составляет душу нации.
Вся история второй половины средних веков запечатлена в геральдике, подобно тому, как история первой их половины выражена в символике романских церквей. Это иероглифы феодализма, заменившие иероглифы теократии.
Иногда и ухо обретает зрение.
Человек нуждается в привязанности, жизнь, лишенная нежности и любви, — не что иное, как неодушевленный дребезжащий, скрипучий механизм.
В увечном теле оскудевает и разум.
Мать часто всего сильнее любит именно то дитя, которое заставило ее больше страдать.
В каждом из нас существует гармония между нашим непрерывно развивающимся умом, склонностями и характером, и нарушается она лишь во время сильных душевных потрясений.
Древний символ змеи, жалящей собственный хвост, более всего применим к науке.
Увы! Увы! Малое берет верх над великим; один-единственный зуб осиливает целую толщу. Нильская крыса убивает крокодила, меч-рыба убивает кита, книга убьет здание!
В течение первых шести тысячелетий, начиная с самой древней пагоды Индостана и до Кельнского собора, зодчество было величайшей книгой рода человеческого.
Каждая цивилизация начинается с теократии и заканчивается демократией.
Искусство, под предлогом возведения божьих храмов, достигло великолепного развития.
В те времена каждый родившийся поэтом становился зодчим… их илиады отливались в форму соборов.
Вплоть до Гутенберга зодчество было преобладающей формой письменности, общей для всех народов.
Как ненадежно бессмертие, доверенное рукописи! А вот здание — это уже книга прочная, долговечная и выносливая! Для уничтожения слова, написанного на бумаге, достаточно факела или варвара. Для разрушения слова, высеченного из камня, необходим общественный переворот или возмущение стихий.
По предопределению ли свыше, или по воле рока, но Гуттенберг является предтечей Лютера.
Печать — это тоже сооружение, растущее и взбирающееся ввысь бесконечными спиралями; в ней такое же смешение языков, беспрерывная деятельность, неутомимый труд, яростное соревнование всего человечества; в ней — обетованное убежище для мысли на случай нового всемирного потопа, нового нашествия варваров. Это вторая Вавилонская башня рода человеческого.
Он оказался глухим и слепым одновременно. Вот условие, необходимое для того, чтобы быть образцовым судьей!
В те времена на все явления жизни смотрели так же, без метафизики, трезво, без увеличительного стекла, невооруженным глазом. Микроскоп в ту пору еще не был изобретен ни для явлений мира физического, ни для явлений мира духовного. Простонародье, особенно времен средневековья, является в обществе тем же, чем ребенок в семье. До тех пор, пока оно пребывает в состоянии первобытного неведения, морального и умственного несовершеннолетия, о нем, как о ребенке, можно сказать: В сем возрасте не знают состраданья.
Достаточно какой-нибудь одной несчастной мысли, чтобы сделать человека бессильным и безумным!
Не люблю я козлов за их бороду да за рога. Ни дать ни взять — мужчина.
О, сколь пустозвонна наука, когда ты, в отчаянии, преисполненный страстей, ищешь у нее прибежища!
Когда творишь зло, твори его до конца. Безумие останавливаться на полпути! В чрезмерности греха таится исступленное счастье.
Каждая дурная мысль настойчиво требует своего воплощения.
Для матери, потерявшей ребенка, день этот длится вечно. Такая скорбь не стареет. Пусть траурное одеяние ветшает и белеет, но сердце остается облаченным в траур.
Избыток страдания, как и избыток счастья, вызывает бурные, но скоротечные чувства. Человеческое сердце не в силах долго выдерживать их чрезмерную остроту. Когда губка насыщена, пусть море спокойно катит над ней свои волны — она не впитает больше ни капли.
Любовь подобна дереву: она растет сама собой, глубоко пуская в нас корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце.
Слепая страсть — самая упорная. Она особенно сильна, когда она безрассудна.
То, что устраивают люди, расстраивают обстоятельства.
Когда человеком владеет одна мысль, он находит ее во всем.
Я имею счастье проводить время с утра и до вечера в обществе гениального человека, то есть с самим собой, а это очень приятно.
Порой мы обязаны счастливым исходом великого предприятия удаче, порой — хитрости.
Увы! Ко всем человеческим поступкам можно относиться двояко: за что клеймят одного, за то другого венчают лаврами. Кто благоговеет перед Цезарем, тот порицает Катилину.
Страдание всегда сопутствует наслаждению, как спондей чередуется с дактилем.
— Жеан! Ты катишься по наклонной плоскости. Знаешь ли ты, куда ты идешь?
— В кабак, — ответил Жеан.
Если я существую, существует ли все окружающее? Если существует все окружающее, существую ли я?
Сначала я любил женщин, потом животных. Теперь я люблю камни. Они столь же забавны, как женщины и животные, но менее вероломны.
Кривому хуже, чем слепому. Он знает, чего он лишен.
Здесь все пустое — и мысли, и бутылки.
Я всегда упускаю случай быть повешенным. Такова моя судьба.
Роду человеческому принадлежат две книги, две летописи, два завещания — зодчество и книгопечатание, библия каменная и библия бумажная.
Капли вина достаточно, чтобы окрасить целый стакан воды; чтобы испортить настроение целому собранию хорошеньких женщин, достаточно появления более красивой, в особенности, если в их обществе всего лишь один мужчина.
В жизни я не встречал такого великолепного уродства!
Инстинкт объединяет женщин гораздо быстрее, нежели разум — мужчин.
Чтобы заполнить жизнь, гулящим нужен или любовник, или ребенок.
Мы — народ просвещенный, мягкий, гуманный, если взять в скобки гильотину и каторгу.
За тщеславием всегда следуют по пятам разорение и позор.
Все горбатые ходят с высоко поднятой головой, все заики ораторствуют, все глухие говорят шепотом.
Нельзя просто существовать — нужно поддерживать своё существование.
Я не отрицаю ни аптеки, ни больного. Я отрицаю лекаря.
Память — это палач ревнивцев.
Лучший способ заставить публику терпеливо ожидать начала представления — это уверить ее, что спектакль начнется незамедлительно.
Вот она, жизнь! Зачастую именно лучшие друзья подставляют вам ножку.
Он хорошо делает, что валяется у его ног. Короли подобны Юпитеру Критскому — у них уши только в ногах.
Я предпочитаю быть головкой мухи, чем хвостом льва!
Виселица — коромысло весов, к одному концу которого подвешен человек, а к другому — вселенная.
О, сколь пленителен разврат с виду и сколь отвратительна и скучна его изнанка!
Не гляди на лицо, девушка,
А заглядывай в сердце
Сердце прекрасного юноши часто бывает уродливо
Нет сердца, где любовь не живет
Девушка! Сосна не красива,
Не так хороша, как тополь
Но сосна и зимой зеленеет
Увы! Зачем тебе петь про это?
То, что уродливо, пусть погибает;
Красота к красоте лишь влечется,
И апрель не глядит на январь.
Красота совершенна,
Красота всемогуща,
Полной жизнью живет одна красота.
Ворон только днем летает,
Летают ночью лишь совы,
Лебедь летает и днем и ночью
Так вот каким надо быть! Красивым снаружи!
Однажды утром, проснувшись, она нашла у себя на окне два сосуда, наполненные цветами. Один из них — красивая хрустальная ваза, но с трещиной. Налитая в вазу вода вытекла, и цветы увяли. Другой же — глиняный, грубый горшок, но полный воды, и цветы в нем были свежи и ярки. Не знаю, было ли то намеренно, но Эсмеральда взяла увядший букет и весь день носила его на груди.
Отчего ваш друг молчит? Потому что его родители были чудаки и оставили ему в наследство молчаливость.
Когда ты из народа, государь, у тебя всегда что-нибудь да лежит на сердце.
Иллюстрации к собору парижской богоматери
© Е. Лесовикова, составление, 2013
© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2013
Предисловие к публикации перевода романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери»
«Le laid, c’est le beau»[1] – вот формула, под которую лет тридцать тому назад самодовольная ратина думала подвести мысль о направлении таланта Виктора Гюго, ложно поняв и ложно передав публике то, что сам Виктор Гюго писал для истолкования своей мысли. Надо признаться, впрочем, что он и сам был виноват в насмешках врагов своих, потому что оправдывался очень темно и заносчиво и истолковывал себя довольно бестолково. И однако ж нападки и насмешки давно исчезли, а имя Виктора Гюго не умирает, и недавно, с лишком тридцать лет спустя после появление его романа «Notre Dame de Paris»[2], явились «Les Misérables»[3], роман, в котором великий поэт и гражданин выказал столько таланта, выразил основную мысль своей поэзии в такой художественной полноте, что весь свет облетело его произведение, все прочли его, и чарующее впечатление романа полное и всеобщее. Давно уже догадались, что не глупой карикатурной формулой, приведенной нами выше, характеризуется мысль Виктора Гюго. Его мысль есть основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия, и этой мысли Виктор Гюго как художник был чуть ли не первым провозвестником. Это мысль христианская и высоконравственная, формула ее – восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль – оправдание униженных и всеми отринутых парий общества. Конечно, аллегория немыслима в таком художественном произведении, как, например, «Notre Dame de Paris». Но кому не придет в голову, что Квазимодо есть олицетворение пригнетенного и презираемого средневекового народа французского, глухого и обезображенного, одаренного только страшной физической силой, но в котором просыпается наконец любовь и жажда справедливости, а вместе с ними и сознание своей правды и еще непочатых, бесконечных сил своих.
Виктор Гюго чуть ли не главный провозвестник этой идеи «восстановления» в литературе нашего века. По крайней мере он первый заявил эту идею с такой художественной силой в искусстве. Конечно, она не есть изобретение одного Виктора Гюго; напротив, по убеждению нашему, она есть неотъемлемая принадлежность и, может быть, историческая необходимость девятнадцатого столетия, хотя, впрочем, принято обвинять наше столетие, что оно после великих образцов прошлого времени не внесло ничего нового в литературу и в искусство. Это глубоко несправедливо. Проследите все европейские литературы нашего века, и вы увидите во всех следы той же идеи, и, может быть, хоть к концу-то века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могущественно, в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что выразит стремления и характеристику своего времени так же полно и вековечно, как, например, «Божественная комедия» выразила свою эпоху средневековых католических верований и идеалов.
Виктор Гюго, бесспорно, сильнейший талант, явившийся в девятнадцатом столетии во Франции. Идея его пошла в ход; даже форма теперешнего романа французского чуть ли не принадлежит ему одному. Даже его огромные недостатки повторились чуть ли не у всех последующих французских романистов. Теперь, при всеобщем, почти всемирном успехе «Les Misérables», нам пришло в голову, что роман «Notre Dame de Paris» по каким-то причинам не переведен еще на русский язык, на котором уже так много переведено европейского. Слова нет, что его все прочли на французском языке у нас и прежде; но, во-первых, рассудили мы, прочли только знавшие французский язык, во-вторых – едва ли прочли и все знавшие по-французски, в-третьих – прочли очень давно, а в-четвертых – и прежде-то, и тридцать-то лет назад, масса публики, читающей по-французски, была очень невелика сравнительно с теми, которые и рады бы читать, да по-французски не умели. А теперь масса читателей, может быть, в десять раз увеличилась против той, что была тридцать лет назад. Наконец – и главное – все это было уже очень давно. Теперешнее же поколение вряд ли перечитывает старое. Мы даже думаем, что роман Виктора Гюго теперешнему поколению читателей очень мало известен. Вот почему мы и решились перевесть в нашем журнале вещь гениальную, могучую, чтоб познакомить нашу публику с замечательнейшим произведением французской литературы нашего века. Мы даже думаем, что тридцать лет – такое расстояние, что даже и читавшим роман в свое время может быть не слишком отяготительно будет перечесть его в другой раз.
Итак, надеемся, что публика на нас не посетует за то, что мы предлагаем ей вещь так всем известную… по названью.
Собор Парижской Богоматери
Несколько лет тому назад, посещая, или, вернее, обследуя собор Парижской Богоматери, автор этой книги заметил в темном углу одной из башен вырезанное на стене слово:
Греческие письмена, почерневшие от времени и довольно глубоко высеченные в камне, неуловимые особенности готического письма, сквозившие в их форме и расположении и словно свидетельствовавшие о том, что их начертала средневековая рука, а более всего – мрачный и роковой смысл, заключавшийся в них, живо поразили автора.
Он раздумывал, он старался отгадать, чья скорбящая душа не пожелала покинуть этот мир, не оставив клейма преступления или несчастья на челе старинного собора.
Теперь эту стену (я уже даже не помню, какую именно) не то закрасили, не то выскоблили, и надпись исчезла. Ведь уже двести лет у нас так поступают с чудесными средневековыми церквами. Их калечат всевозможными способами как снаружи, так и изнутри. Священник их перекрашивает, архитектор скребет; затем является народ и разрушает их вконец.
И вот, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги посвящает таинственному слову, высеченному в мрачной башне собора Парижской Богоматери, ничего не осталось ни от этого слова, ни от той неведомой судьбы, итог которой был столь меланхолически подведен в нем.
Человек, начертавший его на стене, исчез несколько столетий тому назад из числа живых, слово, в свою очередь, исчезло со стены собора, и самый собор, быть может, вскоре исчезнет с лица земли. Из-за этого слова и написана настоящая книга.
Ровно триста сорок восемь лет шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижан разбудил громкий трезвон всех колоколов трех кварталов: Старого и Нового города и Университета. А между тем этот день, 6 января 1482 года, не принадлежал к числу тех, о которых сохранилась память в истории. Ничего примечательного не было в событии, так взволновавшем жителей Парижа и заставившем с утра звонить все колокола. На город не шли приступом пикардийцы или бургундцы, студенты не бунтовали, не предвиделось ни въезда «нашего грозного властелина, господина короля», ни занимательного повешения воров и воровок. Не ожидалось также прибытия какого-нибудь разряженного и разубранного посольства, что случалось так часто в пятнадцатом веке. Всего два дня тому назад одно из таких посольств, состоящее из фламандских послов, явившихся с целью устроить брак между дофином и Маргаритой Фландрской, прибыло в Париж, к великой досаде кардинала Бурбонского, который, угождая королю, должен был волей-неволей оказывать любезный прием этим неотесанным фламандским бургомистрам и угощать их в своем Бурбонском дворце представлением «весьма прекрасной моралите, шуточной пьесы и фарса», в то время как проливной дождь хлестал по его великолепным коврам, разостланным у входа во дворец.
LiveInternetLiveInternet
—Метки
—Рубрики
—Музыка
—Настольные игры онлайн
—Конвертер видеоссылок
—Подписка по e-mail
—Поиск по дневнику
—Статистика
Тайные хранители Собора Парижской Богоматери.
Все бегут и бегут впереди галереи.
И с портретов со мной говорят короли.
Кружева, реверансы и звуки свирели,
И подземный секрет Нотр Дам де Пари.
Красный бархат на стенах.
Как ночь под ногами.
И дорожного платья на мне синева.
Эхо гулкое гонится вслед за шагами,
Желтый отблеск свечей умирает в глазах.
Преклоняю колени пред девой Марией.
И под звуки органа заходит Анри.
Я узнала давно, что отнюдь не святые
Тайны в стенах хранишь Нотр Дам де Пари.
Никому не отдашь ты стенанья и крики,
Молчаливо печать, прилагая к губам.
Возвышаешься ты, многолико-великий,
И холодный как лед, де Пари Нотр Дам.
Знаменитый французский писатель Виктор Гюго в своем не менее знаменитом романе именовал Собор Парижской Богоматери «творением Бога, у которого оно как будто заимствовало двойственный его характер: разнообразие и вечность». Что же такого особенного в этом каменном сооружении, одном из символов Парижа? Возможно, это не просто собор, а нечто большее…
Нотр-Дам де Пари (таково его традиционное французское название) находится в западной части острова Ситэ, неподалеку от Лувра. Он был возведен в XIV веке на месте базилики Святого Стефана — первой христианской церкви Парижа.
Собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам де Пари (Notre Dame de Paris)) – географическое и духовное «сердце» Парижа, расположен в восточной части острова Сите,на месте первой христианской церкви Парижа — базилики Святого Стефана, построенной, в свою очередь, на месте галло-римского храма Юпитера (построенного, в свою очередь, на месте какого-то кельтского святилища. ). В 1711 году рабочие, которым поручили вытесать в стене гробницу, обнаружили с полдюжины каменных барельефов, изображавших античных богов, с выбитыми на них текстами на латыни. Исследователи предполагают, что барельефы украшали некогда алтарь Юпитера. Любопытно, что по всей Европе храмы нередко строились на месте языческих святилищ.
Строительство Кафедрального Собора Парижской Богоматери началось еще в 12 веке и длилось без малого 170 лет. Строительство началось в 1163, при Людовике VII Французском. Историки расходятся в мнениях о том, кто именно заложил первый камень в фундамент собора — епископ Морис де Сюлли или папа Александр III. Главный алтарь собора освятили в мае 1182 года, к 1196 году неф здания был почти закончен, работы продолжались только на главном фасаде. Общая высота его составляет 35 метров, длина – 130 метров, ширина – 48 метров, высота колоколен – 69 метров. Здание способно свободно вместить 9 тысяч человек.
О химерах есть своя легенда. В средние века перед Собором Парижской богоматери совершались казни и 18 марта 1314 года (по Григорианскому календарю) здесь казнили магистра ордена тамплиеров Жака дэ Молэ. Говорят, на голове его была козлиная маска. Позже на соборе появились две фигуры, изображающие козлоподобного Бога Бафомета.
Кроме того, в соборе хранится одна из величайших христианских реликвий — Терновый венец Иисуса Христа, в 1238 году выкупленный королем Людовиком Святым у византийского императора.
Под сводами Нотр-Дама свершилось множество исторических событий, включая коронации и бракосочетания августейших особ и похороны национальных героев. Здесь отслужил благодарственный молебен после коронации в Реймсе король Карл VII и венчались Генрих IV с сестрой французского короля Маргаритой, известной как королева Марго. При этом невеста-католичка стояла перед алтарем, а жених-гугенот — на паперти.
В конце XVII века, в царствование короля Людовика XIV, для собора настали не лучшие времена: гробницы и цветные витражи были разрушены. А во время Французской революции якобинский Конвент и вовсе планировал стереть здание с лица земли как «твердыню мракобесия». В конце концов, революционное правительство объявило, что, если парижане хотят сохранить Нотр-Дам, то они должны собрать крупную сумму денег «на нужды революции».
Деньги были собраны, и многострадальный собор превратился в «Храм Разума», своего рода памятник революции. В июле 1793 года Конвент все же принял карательные меры. По распоряжению Робеспьера у статуй иудейских царей снесли головы — почему-то якобинцы перепутали их с французскими монархами. Колокола перелили на пушки «для всемирной революции», а свинцовые гробы, в которых были захоронены священнослужители — на пули и картечь. В храме устроили винный склад…
После термидорианского переворота собор вернули в лоно церкви, но он пребывал в весьма плачевном состоянии.
Кстати, в 1978 году в подвалах Французского банка внешней торговли были найдены обломки уничтоженных статуй, в том числе – головы царей. Видимо, во время революции кто-то все же умудрился вывезти их и спрятать. Теперь ими можно полюбоваться в музее Клюни.
«Огромная каменная симфония, колоссальное творение и человека, и народа… Чудесный результат соединения всех сил целой эпохи, где из каждого камня брызжет принимающая сотни форм фантазия рабочего, направляемого гением художника…», – писал знаменитый французский писатель Виктор Гюго о соборе Парижской Богоматери.
Публикация в 1831 году романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» вызвала новую волну интереса к этому национальному достоянию.
В 1832 году Палатой Депутатов была создана Комиссия по реставрации Собора. Были заново отлиты статуи царей, металлический шпиль с кружевным рисунком…Работы длились с 1841 по 1864 год. Реставраторы отлили заново статуи царей, металлический шпиль с кружевным рисунком. А одной из скульптур, изображающей апостола Фому, придали черты самого архитектора ле Дюка. По его же инициативе на верхней площадке собора, у подножия башен, установили статуи химер. Помимо этого, были снесены постройки, примыкавшие к храму. Так образовалась площадь перед собором в ее современном виде.
В позднем Средневековье Нотр-Дам являлся местом алхимических сборищ. Ведь архитектуру традиционно соотносили с герметикой, каждый ее элемент — с тем или иным оккультным символом. Именно оккультным, а не религиозным.
Магический шифр Виктор Гюго, прославивший Нотр-Дам на века, назвал его «наиболее удовлетворительным кратким справочником оккультизма». Издавна ходили предания о том, что в каменных узорах и орнаментах здания скрыт рецепт философского камня… Алхимик Фулканелли в книге «Загадки соборов» пишет: «Если подталкиваемые любопытством или просто ради праздной прогулки погожим летним днем вы подниметесь по витой лестнице, ведущей к верхним этажам собора, – пройдитесь затем неторопливо по узкому проходу галереи второго яруса. Дойдя до угла, образуемого колонной северного свода, вы увидите посередине вереницы химер удивительный барельеф старца, высеченный из камня. Это он – Алхимик Нотр-Дама».
Так, если обратить внимание на якобы религиозные сюжеты витражей, то можно обнаружить, что они далеки от христианской традиции. На центральном из них — Розе — Дева Мария облачена в красный плащ, из-под которого виднеется зеленое одеяние, тогда как традиционно она одета в голубое. В то же время, у масонов помещение в храме, которое служит для ритуалов посвящения в пятнадцатую Степень — «Кавалера Востока и Меча» — разделено на красную и зеленую половины… Случайность?
А «Галерея царей» состоит из 28 скульптур, тогда как, согласно библейским мифам, в Иудее было всего 18 или 19 властителей. Откуда же взялись лишние? Возможно, это не что иное, как астрономический шифр: число фигур соответствует количеству дней в лунном месяце.
Однако «каменные шифры» не единственная тайна Нотр-Дам де Пари. Перед входной решеткой в брусчатку вмонтирована круглая бронзовая дощечка с надписью: «нулевой километр». Отсюда исчисляются расстояния до любой точки Франции. Но есть версия, что это не просто условная точка отсчета, а «точка Зеро», с которой начинал строиться город. Именно здесь расположен сакральный центр Парижа. По поверью, если встать на табличку и загадать желание, оно обязательно сбудется…
Тайные хранители Собора Парижской Богоматери.
«Леса Готической скульптуры!
Как жутко все и близко в ней.
Колонны, строгие фигуры
Сивилл, пророков, королей.
Мир фантастических растений,
Окаменелых привидений,
Драконов, магов и химер.
Здесь все есть символ, знак, пример.
Какую повесть зла и мук вы
Здесь разберете на стенах?
Как в этих сложных письменах
Понять значенье каждой буквы?
Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч.
Закрыта дверь. Потерян ключ «.
М.Волошин
Химеры и другие фигуры собора НотрДам передают психологические идеи его строителей, главным образом – идею сложного характера души. Эти фигуры представляют собой душу Нотр-Дама, его различные «я»: задумчивые, меланхоличные, наблюдающие, насмешливые, злобные, погруженные в себя, что-то пожирающие, напряженно вглядывающиеся в невидимую для нас даль.
В своем стремлении «очеловечить» эти сказочные существа создатели Нотр-Дама преуспели настолько, что химеры действительно стали казаться многим живыми, особенно если долго любоваться ими в таинственном полумраке. После этого родилась еще одна легенда, но уже современная, гласящая, что любой, кто отважится сфотографироваться рядом с одной из химер, будет казаться на снимке неживым каменным изваянием.
Спускаемся вниз. Еще раз проходим мимо этих загадочных созданий с человеческими позами, которые так равнодушно взирают на наш мир. Химеры и все фигуры Нотр-Дама обладают удивительным свойством: около них нельзя рисовать, писать или фотографировать – рядом с ними люди кажутся мертвыми, невыразительными каменными изваяниями. Они абсолютно спокойны, потому что знают что-то очень важное. Но что.
Притчи и легенды собора Парижской богоматери
Собор красив и величественное и поэтому многие века он привлекает в себе большое внимание не только туристов и, но любителей всяких загадок.
Легенда о знаках зодиака
Еще одна интересная и загадочная легенда, рассказывающая о странном расположении знаков зодиака. На фронтоне собора располагается центральный круглый витраж. Такие круглые и красивые витражи еще называются «розеткой». Так как по форме они похожи на розетку. На нем изображена символика. Именно эта символика окутана тайной.
На этом витраже расположены знаки зодиака и также эти символы высечены из камня на центральном портике Девы Мира. Как известно знаки зодиака являются циклом года.
Это еще одна из загадок собора Парижской Богоматери. Может быть, архитекторы того времени хотели что-то сказать этим, изобразив именно так знаки зодиака. А может, просто решили запутать ученых, исследующих собор. Это легенда собора, а может быть и секрет, который пока не доступен людям.
С башен Нотр-Дама и галереи, проложенной между ними, открывается потрясающий вид на город. Если с высоты птичьего полета (скажем, с Эйфелевой башни) вы не сможете толком ничего рассмотреть, только окинете взглядом смутную панораму мегаполиса, то отсюда хорошо видны дома, улицы и даже люди… Кажется, высота собора специально рассчитана на тех, кто мечтает разглядеть все как следует, «в реале». Достаточно только подняться наверх, и… вы очутитесь в самом сердце Парижа. И вам на миг покажется, что вы вот-вот приблизитесь к ускользающей разгадке тайны этого готического строения…
Крыши, крыши. Ну как опять не вспомнить Максимилиана Волошина:
«. Внизу ревет Париж —
Коричневато-серый, синий.
Уступы каменистых крыш
Слились в равнины темных линий.
То купол зданья, то собор
Встает из синего тумана.
И в ветре чуется простор
Волны соленой океана. «
| Рубрики: | Природа и путешествия |
Метки: природа
Процитировано 5 раз
Понравилось: 4 пользователям