искусственный разум возрастное ограничение
Искусственный разум
США, Великобритания | 2001 г. | 146 мин. | приключения, драма, фантастика
Рейтинг:
Кинопоиск 8,02 IMDb 7,1
Страна:
Длительность:
Режиссер фильма «Искусственный разум»:
Актеры фильма «Искусственный разум»:
Содержание фильма «Искусственный разум»:
Дэвид, очень продвинутый мальчик-робот, мечтает стать человеческим ребенком…
В 22 веке повышение уровня моря в результате глобального потепления стерло с лица земли прибрежные города, уменьшив население планеты. Были созданы меха, гуманоидные роботы, которые, казалось бы, способны к сложному мышлению, но лишеные эмоций.
В Мэдисоне, штат Нью-Джерси, Дэвида, прототипа ребенка-меха, способного испытывать любовь, отдают Генри Суинтону и его жене Монике, чей сын Мартин заразился редкой болезнью и был помещен в анабиоз. Моника чувствует себя неловко с Дэвидом, но в конце концов согревает его и активирует его импринтинг протокол, заставляющий его испытывать к ней непреходящую детскую любовь. Дэвид хочет, чтобы Моника выражала ему такую же любовь. Он также дружит с Тедди, роботизированным плюшевым мишкой Мартина. Мартин неожиданно излечивается и возвращается домой. Мартин начинает ревновать к Дэвиду и насмехается над ним, заставляя его совершать тревожные поступки, например отрезать пряди волос Моники, пока она спит. На вечеринке у бассейна один из друзей Мартина ткнул Дэвида ножом, запустив его программу самозащиты. Дэвид хватает Мартина, и они оба падают в бассейн. Мартина спасают, Генри убеждает Монику вернуть Дэвида его создателям, чтобы они были уничтожены. По дороге Моника меняет свое мнение и спасает Дэвида от гибели, оставив его в лесу. Дэвид вспоминает, что Тедди был его единственным спутником и решает найти Синюю Фею, чтобы она могла превратить его в настоящего мальчика, который, как он считает, вернет любовь Моники.
Дэвид и Тедди попадают в плен на Ярмарке, где устаревшие Меха уничтожаются до того, как насмехается толпа. Дэвид чуть не погиб и умоляет сохранить свою жизнь. Публика, обманутая реалистичным характером Дэвида, восстает и позволяет Дэвиду сбежать вместе с Жиголо Джо, проституткой Меха, скрывающейся от властей после того, как его обвинили в убийстве. Дэвид, Тедди и Джо отправляются в курортный городок Руж-Сити, где «Доктор Ноу», голографический механизм ответа, направляет их на вершину Рокфеллер-центра в затопленных руинах Манхэттена, а также предоставил сказочную информацию, которую Дэвид истолковал как предполагающую, что Синяя Фея может ему помочь. Над руинами Манхэттена Дэвид встречает профессора Хобби, своего создателя, который говорит ему, что их встреча демонстрирует способность Дэвида любить и желать. Дэвид находит множество копий самого себя, включая женский вариант Дарлин, упакованных в коробку и готовых к отправке. Обескураженный утраченным чувством индивидуальности, Дэвид пытается покончить жизнь самоубийством, упав с небоскреба в океан. Находясь под водой, Дэвид замечает фигуру, напоминающую Синюю Фею, прежде чем Джо спасает его в самолете-амфибии. Прежде чем Дэвид успевает объяснить, власти захватывают Джо с помощью электромагнита. Дэвид и Тедди берут под свой контроль самолет, чтобы увидеть Фею, которая оказывается статуей с аттракциона на Кони-Айленд. Эти двое оказываются в ловушке, когда Колесо Чудо падает на их машину. Полагая, что Синяя Фея реальна, Дэвид просит статую превратить его в настоящего мальчика и повторяет эту просьбу, пока его внутренний источник энергии не истощится.
Две тысячи лет спустя люди вымерли, и Манхэттен похоронен под ледниковым льдом. Меха превратились в продвинутую форму, и их группа, называемая Специалистами, заинтересовалась изучением человечества. Они находят и оживляют Дэвида и Тедди. Дэвид идет к замороженной статуе Синей Феи, которая падает, когда он к ней прикасается. Специалисты реконструируют семейный дом Суинтонов по воспоминаниям Дэвида и объясняют ему с помощью интерактивного изображения Голубой феи, что невозможно сделать из Дэвида настоящего мальчика. Однако по настоянию Дэвида они использовали свои научные знания, чтобы воссоздать Монику с помощью генетического материала из прядей волос, которые оставил Тедди. Эта Моника может прожить всего один день, и процесс не может повториться. Дэвид проводит свой самый счастливый день с Моникой, и, когда она засыпает вечером, она говорит Дэвиду, что всегда любила его».
Фото фильма «Искусственный разум»:
Все отзывы о фильме Искусственный разум
Рецензия «Афиши» на фильм
Это — странное чувство. Стэнли Кубрик, величайший режиссер, умер в 1999 году, оставив свою паству разочарованной и недоумевающей с «Широко закрытыми глазами». Последним словом, произнесенным с экрана в кинематографе Кубрика, стало «fuck». Конец — прямой и явный. Больше не будет этого отстраненного взгляда, которым только и можно прозреть суть мироздания. Неспешности, с которой только и можно вычислить механизмы жизни. Кубрик, который всегда искал ответы на вопросы бытия, но никогда — утешения, поставил жирную точку. История парализованного Микеланджело Антониони, чей персональный зомби Вим Вендерс дешифрует стариковскую кашу его режиссерской речи, в случае Кубрика была невозможна. Режиссер, чей взгляд всегда был обращен к смерти, в урочный час принял ее беспрекословно. Finita, пересматривайте «Барри Линдона» и «Космическую одиссею».
И вдруг все возвращается. Отстраненность, которая не позволит музыке, камере, монтажу вмешаться в самостоятельную жизнь предметов, глаз, слов: они скажут ровно столько, сколько на самом деле имеют сообщить. Неспешность, которая позволит всматриваться в океан и вслушиваться в деловой разговор столько, сколько нужно, чтобы сама собой открылась заключенная в них драма. Это метод, описанный Кафкой: «Чтобы отделить реальность от вымысла, достаточно замереть и прислушаться. Даже не прислушаться, а просто замолчать, не двигаться — тогда реальность сама разоблачит себя».
Проект «Искусственный разум», который Кубрик вынашивал с середины 70-х, осуществил многословный маэстро кинокаруселей, американских горок и комнат страха Стивен Спилберг. Впервые я рад спилберговскому чувству уважения к мертвым, граничащему у него с фанатизмом, которое я презирал в цветном финале «Списка Шиндлера». Вооруженный тысячью зарисовок и записей по «Разуму», оставшихся от покойного коллеги, он снимает кадр за кадром настоящий фильм Стэнли Кубрика. Спилберг возвращается к истокам режиссера поколения начала 1970-х (Скорсезе, Богданович, Де Пальма), которое перерабатывало опыт Голливуда 30-40-х. Дар стилизатора, положенный на полку после успеха его самого совершенного фильма «Челюсти» (1975), возвращен ради Кубрика.
Из уважения к Кубрику, который до последнего скрывал, о чем его новый фильм, я оставлю сюжет «Искусственного разума» за рамками статьи. Постигайте его тайны в той последовательности, в какой запланировал Кубрик. Он внакладе не останется: в кино эта великая сказка занимает ту же нишу, что в литературе — «Маленький принц».
Лучшие отзывы о фильме «Искусственный разум»
История про мальчика-робота,который мечтал стать настоящим,живым ребенком.После того,как он услышал сказку про Пиноккио,которого из деревянной игрушки Голубая фея превратила в человека,герой фильма решил отправиться на поиски этой самой феи.
Фильм очень грустный и пронзительный.Он о том,что даже робот иногда может чувствовать.А также о том,что нужно идти к своей мечте и верить в нее,какой бы неосуществимой она не была.И когда она исполнится,запомнить этот миг.Потому что это будет самый счастливый миг в жизни,что бы ни было дальше.
Сам фильм такой яркий,хорошая компьютерная графика.Все,как надо!Отличные актеры.
Вот этот мальчик,Хейли Джоэл Осмент,ведь так был популярен,когда был маленьким.А теперь он вырос и оказался ни кому не нужен.Все-таки печальной порой бывает судьба детей-актеров.Вот ты популярен,и весь мир у твоих ног.А вот ты вырос-и все кончено.
Красивый Джуд Лоу в роли робота-проститутки.А ведь эта роль написана прямо для него!Он идеально вписался.
Ну а больше всего мне понравился медвежонок-робот.Такой милашка!И говорил всегда,между прочим,весьма умные слова.Очень хотелось бы иметь такого дома!
Отличный фильм. Наверное,даже гениальный!
У робота тоже есть душа
Если ты хоть раз видел «Искусственный разум», то искренне веришь в Любовь. Правду говорят, что это чувство каждый испытывает по-разному. Ведь и правда, вторую половинку мы любим страстно, родителей – нежно, а детей – безгранично. А как же любят роботы?
В этой картине Стивен Спилберг еще раз в полной мере показал нам свой талант и продемонстрировал одну из самых трогательных и печальных историй в мире. Вряд ли кто-нибудь видел что-то подобное за свою жизнь. Фантастические фильмы всегда пользовались популярностью, но не все из них обладали такой глубиной и трагизмом.
Киборг, наверное, правильнее будет сказать так, по имени Девид является искренним созданием с кристальной душой. Он создан учеными, но в нем человечности гораздо больше, чем в каждом рожденном. История, которую мы видим на экране не может оставить равнодушной. Она цепляет и пронимает каждую клеточку тела. В некоторые моменты так и хочется стать одним из действующих лиц и стукнуть обидчиков Девида.
Хейли Джоэл Осмент настолько легко и плавно вживается в подобные роли, что т невольно проецируешь героев в реальности. Удивительная способность юного актера (на тот момент юного). На отлично справился со своей задачей и научил верить в чудеса. Если в твоем сердце жива надежда, то все под силу. Банально, но так оно и есть. Тот, кто искренне чего-то хочет – получает это. Неважно сколько пройдет времени и сколько раз тебя толкнут лицом в грязь, главное быть храбрым в сердце. Великолепная картина!
У робота тоже есть душа
Если ты хоть раз видел «Искусственный разум», то искренне веришь в Любовь. Правду говорят, что это чувство каждый испытывает по-разному. Ведь и правда, вторую половинку мы любим страстно, родителей – нежно, а детей – безгранично. А как же любят роботы?
В этой картине Стивен Спилберг еще раз в полной мере показал нам свой талант и продемонстрировал одну из самых трогательных и печальных историй в мире. Вряд ли кто-нибудь видел что-то подобное за свою жизнь. Фантастические фильмы всегда пользовались популярностью, но не все из них обладали такой глубиной и трагизмом.
Киборг, наверное, правильнее будет сказать так, по имени Девид является искренним созданием с кристальной душой. Он создан учеными, но в нем человечности гораздо больше, чем в каждом рожденном. История, которую мы видим на экране не может оставить равнодушной. Она цепляет и пронимает каждую клеточку тела. В некоторые моменты так и хочется стать одним из действующих лиц и стукнуть обидчиков Девида.
Хейли Джоэл Осмент настолько легко и плавно вживается в подобные роли, что т невольно проецируешь героев в реальности. Удивительная способность юного актера (на тот момент юного). На отлично справился со своей задачей и научил верить в чудеса. Если в твоем сердце жива надежда, то все под силу. Банально, но так оно и есть. Тот, кто искренне чего-то хочет – получает это. Неважно сколько пройдет времени и сколько раз тебя толкнут лицом в грязь, главное быть храбрым в сердце. Великолепная картина!
Пластмассовая американская пафосная сказка. Очень долгая, оторванная от человека и, вообще говоря, совсем не сказка. Плохое кино.
Грустная и красивая сказка для взрослых. Для очень взрослых. Для тех, кто сможет принять весь человеческий снобизм и сволочизм.
Последние 15 минут на мой взгляд лишние. Это вроде бы как шаг в сторону хэппи-энда.
надо было оставить мальчика во льду
Человеческий прогресс не стоит на месте, и наука уже давно ушла вперёд. Мы, работающие над «выращиванием» биологического материала, который мог бы представлять из себя «запасную часть» для тех, кому это действительно необходимо, продолжаем также пытать удачу и в надежде создать, наконец, тот самый, искусственный разум, желая ещё больше утвердиться в мысли о том, что мы якобы хозяева природы, и способны подчинить себе даже такие её процессы, как созидание и развитие разумной жизни без её непосредственного участия. Но воссоздать то, что изначально создаётся природой, на мой взгляд, до конца, всё-равно, невозможно. Но именно эта тема уже давно получила своё широкое распространение, как в художественной литературе, так и в мировом кинематографе, а в данном случае, ещё и, что называется, «дубль»: экранизация рассказа в режиссёрском исполнении Стивена Спилберга.
История Дэвида(Хэйли Джоэл Осмент), робота-ребёнка нового поколения, взятого в семью Свинтон в качестве некоей «отдушины», способной хоть как-то заполнить пустоту и унять боль в сердце матери, отчаянно ожидавшей пробуждения своего сына от коматозного сна, вызванного редким недугом, поражает, прежде всего, своей искренностью, обличая при этом наихудшие человеческие пороки, но именно этим и «пробивает» твой эмоциональный барьер, не оставляя ни малейшего шанса остаться равнодушным ко всему происходящему на экране.
Кто же такой Дэвид? Всего лишь робот, созданный для утешения тех, кому необходимо было снова почувствовать себя родителями, дарить любовь и ощущать при этом ответную реакцию? Но если машину можно запрограммировать на любовь, то человеку невозможно задать определённую команду, произнеся несколько «волшебных» слов, чтобы «включить» необходимое чувство. Или же Дэвид – это своего рода, идеальный образ, демонстрирующий нам лучшие качества, которых так не хватает нам, людям? И трагедия здесь заключается именно в том, что, несмотря на то, что Дэвид – не человек, ему всё-равно не удаётся избежать столкновения с жизнью. На протяжении фильма частенько мелькает мысль о том, что ему повезло быть роботом, ведь будь он из плоти и крови, ему тяжело было бы справиться с тем, через что ему пришлось пройти на пути своего следования, правда воспринимается всё это ИМ по-другому: предательство, но безоговорочное прощение; жестокость, но без последующих обвинений в адрес своих обидчиков.
Но, не взирая ни на что, он всё-равно идёт к своей цели, и здесь уже начинает прослеживаться его та самая разумность, присущая тому, чьим подобием он, собственно говоря, и являлся – человеку. Когда не страшны никакие преграды на пути к своей единственной и заветной мечте, в данном случае, услышать те самые важные слова от главной женщины в твоей жизни, от той, чья любовь – вечна!
Какая участь для Дэвида была бы более предпочтительнее? Да, он являл собой результат научного труда и гениальности человеческой мысли, проще говоря, был высокотехнологичным изделием, но одновременно с этим, он был ещё и тем, кого наделили способностью чувствовать те, кто не осознавал жестокость и антигуманность своего поступка, ведь, играя с самым сильным чувством на земле, его обрекли на одиночество в своей любви, на последующие попытки добиться её взаимного проявления. Конечно, лучшим для него было бы вообще никогда не появляться в этом мире, но в финале нам ещё раз показывают, что Дэвид, действительно, обладает разумом, и что в большей степени, он всё-таки, человек, чем просто андроид – ему предоставляют выбор, исходя из которого он должен принять решение. Думаю, многие согласятся с тем, что возможность выбора явно не является прерогативой того, кто состоит из проводов и железа. И ему вовсе не нужна была фея, волшебница, способная превратить его в настоящего мальчика, да у него не было сердца и ему предрешено было вечно оставаться ребёнком, но у него был разум, а главное, потребность чувствовать себя нужным и любимым. А это ли не доказательство того, что ТЫ – НАСТОЯЩИЙ!
Электричество и кровь: «Искусственный разум» Стивена Спилберга — фильм о будущем, которого нет
19 лет назад на экраны вышел «Искусственный разум», фильм, изначально задуманный еще Кубриком, в итоге снятый Спилбергом уже после его смерти. Рецензию на эту картину в 2001 году для «Искусства кино» написал Александр Лунгин, ныне — сценарист и режиссер («Большая поэзия»).
В самом начале фильма, на презентации последних моделей кибернетических механизмов, главный конструктор компании «Кибертроникс» профессор Аллен Хоби (Уильям Херт) спрашивает у своего нового робота:
— Я открываю глаза, и у меня наворачиваются слезы,
— отвечает машина. Кажется, что изначальная слезливость интонации аранжирует центральный мотив всех спилберговских картин: человек — это существо, которое жалко. В финале, когда главный герой, мальчик-робот по имени Дэвид (Хейли Джоэл Осмент), попадает в рай для разумных машин, он говорит: «Teddy, we are home». Эта фраза так откровенно пародирует ставшее сверхзнаменитым «E. T. go home», что, если бы не чудовищная эмоциональная устойчивость спилберговского дискурса, режиссера можно было бы заподозрить в самоиронии. Однако вместо иронии в «Искусственном разуме» мы в первую очередь сталкиваемся с тем, что можно назвать «кибернетической сентиментальностью», которая видит в «человечности» абстрактное свойство универсального разума.
Наш мир — это мир техники, мир, выставленный напоказ как техника, сводимая в широком смысле к сумме различного типа связей между биологией и знаковой системой, одушевленным и неодушевленным, природой и языком. Технология бессодержательна, она лишь обобщенная форма целесообразности бытия и труда, которая относит человека скорее к технической идеальности абстрактного мышления, нежели к иллюзорной целостности жизненного потока. Гипотеза, представляющая победу разума как триумф человеческого, кажется сентиментальной, ее удивительная наивность может поспорить только со своим апокалиптическим размахом. Сквозная для Спилберга тема, что, в общем-то, мир завершен, и человеческий проект завершен, и пора домой, находит в «Искусственном разуме» монументальное воплощение. В фильме мы видим искалеченную глобальным потеплением землю, где затонули Нью-Йорк, Венеция и Амстердам. Нехватка энергетических ресурсов привела к контролю над рождаемостью. По закону в семье не может быть больше одного ребенка, что обосновывает появление таких роботов-детей, как Дэвид, своеобразных эмоциональных протезов для осиротевших родителей. Важны, конечно, не детали футуристического описания, а общее ощущение завершенности — будущего нет, впереди только конец, двигающееся по экспоненте усиление настоящего, новая интенсивность апокалиптического согласия, которое является фоном для логических маневров с проблемой искусственного интеллекта. Любопытно, но утопия тотальной завершенности, свернутости всего и пафос «возвращения домой» скорее перекликаются с романтическими обертонами фашистской сентиментальности, а не с либеральным дискурсом, с которым по привычке отождествляют автора «Списка Шиндлера».
Несмотря на киберпанковскую мифологию общества, в котором будущее и настоящее совпадают, фантастический дизайн фильма кажется удивительно архаичным. Никаких репликантов, мутаций, протезирования, вообще ничего органического. В «Искусственном разуме» роботы изображаются очень буквально — как обтянутые силиконом железные болванки. Инкрустированный какими-то схематичными, хирургическими спецэффектами, созданными Майклом Лантиери, сделавшим для Спилберга «Парк Юрского периода», фильм о роботе, который влюблен в свою приемную мать и мечтает стать «настоящим», как Пиноккио в сказке Карло Коллоди, выглядит несколько двусмысленно. Странным образом ни в отношении дизайна, ни в операционно-аппаратном плане Дэвид ничем не отличается от Т-800, модели андроида из кэмероновского «Терминатора». Их концептуальные возможности в целом тоже совпадают. Как и беллетристическое желание авторов видеть волю к жизни там, где ее не может быть. С функциональной точки зрения один любит потому же, почему другой уничтожает. Программа такая. Насколько я понимаю, этот архаический фантастический дизайн нельзя объяснить данью уважения Стэнли Кубрику и 60-м с их старомодными механическими галлюцинациями. Кэмероновская и спилберговская версии, героический и мелодраматический профили техники формально совпадают. Несмотря на все идеологические различия, Т-800 и Дэвид символизируют одинаковый подход. И тот и другой внешне похожи на людей; и в обоих случаях проблематика, связанная с существованием мыслящей психокинетической машины, интерпретируется как миметическая проблема. И у Спилберга, и у Кэмерона эстетическая технология принципиально не желает совпадать с прагматической техникой научного прогресса. Кубрик, наоборот, строил аналитику искусственного разума таким образом, что тот оказывается в родстве с человеком, даже если не имеет с ним ничего общего, кроме возможности осознавать. Кубрик представлял себе Дэвида как неантропоморфный автомат. И именно невозможность изготовить такое устройство помешала ему самому экранизировать рассказ Брайана Олдисса.
В принципе, можно рассматривать фильм Спилберга как определенную инверсию кэмероновского сюжета. Тогда на одном конце апокалиптической оси будет располагаться машина-убийца, на другом — робот-ребенок. А закат человечества будет интерпретироваться как война или конкуренция между естественным и искусственным, живым и мертвым. Симптоматичны в этом контексте отношения мать — сын, выступающие в обеих картинах как сублимация человеческого опыта. Исследовать квазикатолическую символику фантастики — это, пожалуй, слишком круто. Но важно отметить, что здесь искусство даже не пытается проблематизировать техногенное будущее, а, наоборот, сворачивает аналитическую перспективу к фетишизации художественного акта. Правда, в финале «Терминатора» Кэмерон осуществляет интроспекцию в тело робота, и разорванная плоть киборга обнажает свою металлическую истину, а фильм Спилберга оборачивается гимном оболочке, целостности телесного покрова, что позволяет ставить вопрос об уровне сознательности машины в непосредственную зависимость от ее интерфейсного решения.
В 33 года, отделяющие великий кубриковский универсальный компьютер HAL 9000 из «2001: Космической одиссеи» от спилберговского Дэвида, вместились и андроиды Эш и Бишоп из «Чужих», и репликант Рой Батти из «Бегущего по лезвию бритвы», и гибсоновский искусственный интеллект «Белое безмолвие», и гиперкомпьютер Филиппа Дика из «Кланов Альфанской Луны», и еще бессчетное множество кибернетических устройств, информационных сетей, разумных аппаратов, которые борются за власть или боятся смерти. Тем не менее все эти попытки так и не привели к созданию какой-либо общей концепции неорганического разума. Даже выдержанные в духе «Суммы технологии» драматические эксперименты Станислава Лема с различными версиями социализации искусственного интеллекта — от «Молота» до комических пьес вроде «Верного робота» или фантасмагорий «Сказки роботов» — так и не обрели статус аналитических гипотез, но остались очередными литературными фикциями. Поэтому предположение о том, что вопрос о технике или, еще шире, о субъективности — это в первую очередь миметическая проблема интерфейсного стиля, не хуже и не лучше, чем любые другие. В конце концов, с функциональной и аппаратной точки зрения всегда можно представить Дэвида как трехмерный интерфейс к обширной и высокоспециализированной базе данных. Правда, с тем же успехом то же самое можно сказать о самом Спилберге. В условиях, когда единый перспективный план бытия распался на две автономные ветви развития естественных и искусственных самоорганизующихся систем, универсальные понятия вроде программы, текста, записи или интерфейса в равной степени применимы к обеим линиям эволюции. То, что справедливо для Дэвида, в полной мере применимо к нам самим: именно интерфейсное решение сделало нас такими, какие мы есть. Так или иначе, истина субъективности, которая обитает в языке, соскальзывает в тело. Мышление проваливается из одной бесконечности в другую бесконечность.
Спилберг предпочитает догадок не строить. Он привычно жертвует логическими маневрами ради манипулирования эмоциями. В результате мистическая одиссея искусственного мальчика, которая вроде бы должна открыть трагическое измерение технологии, вхолостую растрачивает метафизическую энергию. Кажется, что футуристическая активность «Пиноккио», являющегося для фильма универсальной схемой интериоризации искусственной субъективности, была даже более сильной. Электроника, ток, нейронные сети, микросхемы, замкнутые контуры с обратной связью, транзисторы заведомо обладают большей, чем древесина, антропоморфной агрессивностью. Хотя бы потому, что человек обозначает собой нечто сложное. В сущности, ничего странного в том, что робот любит людей, нет. Запрограммируй его по-другому, он бы их ненавидел и тем не менее оставался в плену человеческого проекта. Если человек любит робота, дело выглядит уже более сложным, но здесь, похоже, эвристические возможности тамагочи превосходят символические способности человекоподобного киборга. Загнанному в визуальную, антропологическую ловушку Дэвиду не остается ничего другого, кроме как примерить на себя человеческую динамику самотождественности: для того чтобы стать настоящим, нужно потерять себя. Приписав роботу какие-то обобщенные, эскизные человеческие желания — «стать настоящим», «быть любимым», — навязав ему в качестве интерфейса человеческое тело, Спилберг еще до начала всякого действия превратил его в готового человека. На протяжении всего фильма именно искусственность Дэвида кажется фиктивной.
Здесь мы сталкиваемся с еще одной особенностью придуманной Спилбергом мизансцены. В фильме нам показывают 50 различных видов сервисных роботов, имитирующих человеческие тела, и ни одного работающего компьютера. Как бы там ни было, совокупность того, что мы называем западной технологией, остается картезианской или, еще шире, оккамовской. Значит, она должна быть подчинена принципу экономии мышления и абстрактной целесообразности. Какого бы уровня сознательности и совершенства ни достиг искусственный интеллект, он всегда остается в плену своей связи с орудием. В любом самом сложном электронном мозге можно распознать следы его эволюции от гончарного круга и колеса, закодированные в кремнии, разумеется. Количество степеней свободы, которыми обладает машина, зависит в первую очередь от ее функционального ареала. Программа, которая бы разрешала все, логически невозможна. Статистически можно построить систему произвольной степени сложности, структуру которой не будет знать уже никто. Наше непонимание устройств или их целей не должно служить критерием неприменимости. Если аппарат работает, то он работает, даже если никто не понимает, что он делает. Тут абстрактная эффективность и абстрактное знание расходятся. Праздная машина — это какая-то техногенная катастрофа, которая может быть описана только как сбой в системе. Поэтому все феномены рефлексии, чувств, эмоциональности у механизмов традиционно позиционируются как случайные, побочные эффекты, возникающие при активизации логических алгоритмов. Напротив, все кибернетические устройства в «Искусственном разуме» изначально заняты только тем, что воспроизводят заданную индивидуальность. Собственно говоря, чем, кроме телесного совершенства, Дэвид лучше Тедди? Ну, он умеет рисовать, зато электронный игрушечный медведь может шить. Связанная с Тедди интрига, безусловно, навеянная классической парой дроидов R2D2 и CP30 из «Звездных войн», не получает должного развития в первую очередь потому, что сам Дэвид структурно занимает его место. Даже образ «механического гетто», «ярмарки плоти», где люди, празднуя победу крови над электричеством, торжественно уничтожают списанных роботов, кажется неубедительным. По-своему преломляющие проблематику социализации искусственного разума, сцены бессмысленных репрессий и экзекуций, в которых сразу узнается рука режиссера «Списка Шиндлера», повисают в воздухе. В мире, где техника удовлетворяет только эмоциональные потребности людей, модельный ряд роботов должен включать специальные устройства, предназначенные для уничтожения особых роботов-камикадзе, чья операционная система создана для красивой смерти.
Когда Мартин, настоящий сын четы Суинтонов, благополучно возвращается домой после операции и нескольких лет, проведенных в криогенной камере, он первым делом спрашивает Дэвида: «А что ты умеешь?» В ответ машина загадочно молчит. Не знаю, о чем думал профессор Хоби, пытаясь создать кибернетического двойника собственного сына, но в результате у него получилась адская абстрактная машина, единственная функция которой заключается в копировании самой себя. Дэвид сконструирован как аппарат абсолютной пассивности, слепок пустого бессмертия; он умеет любить, то есть страдать от недостатка любви. И хотя безработная искусственность Дэвида структурирует идеальность механического тела как вечное возвращение к жизни, он не хуже «универсальной Машины Тьюринга» разрывает любую возможную концепцию субъективности, открывая простор для беспредельного моделирования. Будучи совершенной имитацией робота, то есть памятником, статуей работающей машины, Дэвид подключил семью Суинтонов, а вместе с ними и все вымирающее человечество к абстрактной автоматике другого порядка. Его дальнейшее путешествие — пустая затея. В конечном счете автомат мира работает сам по себе, позволяя нам увидеть, как нити вещей уводят на дно, в бесконечную глубину. Единственное, что Дэвид мог бы попросить у феи, это сделать его настоящим роботом, поскольку живым он был всегда, хотя бы потому, что только живое имеет право быть бесполезным.
Упрямо игнорируя тонкое логическое различие между статуей, человеком и роботом, Спилберг продолжает собирать материал для сентиментального катарсиса. Конечно, робот — это нечто бесконечно меньшее и бесконечно более специфичное, чем ожившая кукла. Но инфантильное желание как-то сразу, по-детски захватить смысловой центр, где взаимно пересекаются и проваливаются друг в друга магия и технология, делает громоздкую смысловую конструкцию бессодержательной и тавтологичной. В то же время в фильме заметны следы присутствия иной метаструктуры, видимо, оставшиеся от первоначального замысла Кубрика. При другом раскладе эпическая наивность могла превратить историю Дэвида в мрачноватую пародию на становление. В кубриковском финале мыслящая машина замыкает круг эволюции и уходит с суши в море. На дне вечность, одинаковая для живого и мертвого, посмотрела на Дэвида глупым взглядом деревянной куклы, и он весь без остатка ушел в оцепенение, которым, по сути, всегда и являлся. Два истукана, слепо пялящиеся друг на друга под толщей замерзающей воды, — это похоже на метафору бессмысленного и опустошенного мира, в котором уже почти невозможна никакая, даже частичная, самоидентификация.
Однако размытый, смутный, рассеивающийся во множестве возможных интерпретаций и тем самым напоминающий конец «Космической одиссеи» кубриковский финал так и не смог состояться. Спилберг снабдил фильм своеобразным постскриптумом, где какие-то переливающиеся, похожие на стеклянные сопли инопланетяне, достигшие, впрочем, такого уровня технологической свободы, что их можно считать ангелами, через 2000 лет нашли и реактивировали Дэвида. И метафорический поток развернулся в обратную сторону. Силиконовый мальчик смог удовлетворить их археологический интерес к высотам человеческой духовности. Суммируя все доступные фантастические фактуры, Спилберг настойчиво пытается локализовать сознание в пределах человеческого опыта. Дэвид символизирует метафизическую солидарность разума, которая призвана вернуть растекшийся по галактике интеллект домой, в когнитивное лоно. Похоже, что сентиментальная гипотеза видит в универсальной субъективности, координирующей все возможные горизонты становления, не трагедию разума, беззащитного перед техническим размахом собственного проекта, но идеальный опыт боли и памяти и тем самым превращает ее в постамент, памятник человеческой реальности.