как устроен мозг фсбшника
Почему люди уходят из ФСБ: рассказывают бывшие сотрудники
ВИКТОР, 37 лет, полковник:
АЛЕКСЕЙ, 33 года, майор:
КОНСТАНТИН, 30 лет, капитан:
«В последнее время бесит то, что по долгу службы приходится много выпивать. В вербовке ведь что главное — найти слабые стороны человека. Деньги, бабы, мужики, водка. Надоело ходить в кабак, как на работу. Каждый день обильная выпивка — без нее не разговоришь клиента. Только если по молодости каждодневная алкоголизация организма проходила как-то легко, то теперь печень уже не та. А нужно снова идти в кабак, а с похмелья сесть и написать отчет о том, как прошла встреча. К тому же с такой напряженной работой очень тяжело сохранять верность жене. Мой отдел занимается борьбой с терроризмом. И все питейные заведения, где мы работаем, — арабской направленности. А там восточные красавицы с танцами живота. Пляшут до утра под коньячок и шашлычок. Служба Родине — это, конечно, не обсуждается. Но мы тоже люди, и ничто человеческое нам не чуждо».
АЛЕКСАНДР, 24 года, старший лейтенант:
ДЕНИС, 29 лет, капитан:
АЛЕКСАНДР, 22 года, лейтенант:
ПЕТР, 28 лет, капитан:
«Невозможно постоянно жить в чужой шкуре, выдавая себя за другого человека, но приходится. Особенно, когда нужно внедриться в преступную группировку. Хорошо, если расследование связано, например, с распилом бюджета, тогда ты промаешься всего три-четыре месяца, живя чужой жизнью. А если это дело на правительственном уровне, которое завязано на многих людях, важных документах, тогда придется и год, и три лицедействовать. Потом, когда возвращаешься в свою шкуру, лечишься от нервного срыва и сразу уходишь в запой. Так и живешь от роли к роли. А себя почти теряешь в алкоголе. И все время как будто на съемках. Такая вот Санта-Барбара».
НИКОЛАЙ, 33 года, майор:
Как устроен мозг приличного человека
«Приличного человека» определить довольно сложно. Тут у каждого могут быть свои маленькие хитрости: автора этих строк, к примеру, всегда заставляют насторожиться склонность к бескомпромиссным моральным суждениям и лишние запятые в текстах. Но это все очень субъективно. Если же возникает нужда в объективных дефинициях, то мы, наверное, охватим сразу довольно большой кусок реальности, если скажем, что приличному человеку не свойственно делать первое, что приходит ему в голову. Ну и еще, возможно, совесть надо как-то учесть. Три недавние научные работы как раз и посвящены вопросу, как мозг реализует эти функции.
1. Секрет снисхождения к грешникам
Первая из них — о том, как контролировать жажду мести. Заставить мерзавцев пожалеть о том, что они такие мерзавцы — естественное побуждение человека (мы как-то уже писали о научной стороне вопроса). Автора и многих его знакомых оно не оставляет с исторического дня 16 марта 2014 года, а кого-то накрыло даже раньше. Но раз уж мы все столько лет терпим, значит, есть у нас в голове и что-то еще, противящееся естественной тяге к топору и обрезу.
Что именно, выяснила Ольга Климецки-Ленц и ее коллеги из Женевского университета, а выяснив, тотчас написала про это в Nature. В ее опытах испытуемых заставляли играть в «экономическую игру»: они по очереди распределяли между собой и другими игроками некоторые ресурсы и при этом комментировали свои действия в текстовых сообщениях, порой весьма едких. На самом деле в каждом опыте настоящий испытуемый был только один, а остальные два — просто роботы, выполнявшие инструкции экспериментаторов. Один робот был честный, добрый и рассудительный, второй — совершеннейший сукин сын: он мало того что делил все в свою пользу, да еще и сопровождал эти действия саркастическими прибаутками.
В первом раунде распоряжался испытуемый: как правило, все делили ресурсы довольно честно. Затем в дело вступали добрый и злой роботы, и наконец снова наступала очередь нашего игрока. Теперь у него был шанс отомстить мерзавцу, который его обидел. Нейробиологи с удовольствием наблюдали, как при этом возбуждались соответствующие области мозга: амигдала и верхняя височная доля, где гнездится гнев.
Кое-кого из испытуемых эти части мозга подвигли к отмщению: при дележке они действительно обидели мерзавца и вознаградили честного парня. Однако 11 из 25 испытуемых удержались от этого соблазна и до конца игры остались беспристрастны. И вот у них ученые заметили сильное возбуждение определенного участка дорсолатеральной префронтальной коры. Закономерность была очевидно: чем больше игрок давал волю своей жажде мести, тем слабее светилась дорсолатеральная префронтальная кора, а чем ярче она светилась, тем сдержаннее действовал игрок. «Есть прямая корреляция между активностью ДЛПФК и поведенческим выбором», — радостно констатировала Ольга Климецки-Ленц.
Можно ли подавить у людей жажду мести и справедливости, стимулируя ДЛПФК? Этим, возможно, займутся ученые в будущей тоталитарной антиутопии. На данном этапе мы можем лишь радоваться, что есть у нас в мозгу такой прекрасный орган. Предусмотрела же как-то мать-природа, что к 2010-м годам задача контроля над собственным гражданским бешенством встанет перед нами настолько остро. Есть у нас даже и на такой непредвиденный случай особая область мозга, вот как хорошо-то.
2. Загадка креативности
Как мы знаем, одни люди безостановочно несут банальности, а другие даже под пыткой не смогут произнести фразы «Дети — наше будущее» или «Нет на свете ничего выше материнской любви». В чем механизм такого различия, вздумали установить лондонские нейробиологи. Своих испытуемых они заставляли играть в ассоциации: «Поэт? Пушкин… нет, погодите: Орлуша». Тем временем с них снимали электроэнцефалограмму. У тех, кто не шел на поводу у первой ассоциации, а пытался удивить экспериментаторов чем-то неожиданным, усиливался альфа-ритм в правой височной области.
Ну, мало ли от чего может усиливаться альфа-ритм. Чтобы продвинуться чуть дальше в понимании этой истории, исследователи прибегли к транскраниальной стимуляции переменным током: попытались подстегнуть эти самые альфа-ритмы. И что бы вы думали, испытуемые тут же начали предлагать более оригинальные решения поставленных перед ними задач.
Таким образом, проблема банальности и предсказуемости, тысячелетиями терзающая большую часть человечества (то есть «терзает» она, конечно, меньшую часть, у большей части все нормик) имеет элегантное решение. Надо просто простимулировать им всем мозг электричеством, и с ними станет вполне возможно нормально разговаривать.
3. Тайна раскаяния
У нейробиологов из Беркли был в руках весьма мощный инструмент исследования — электрокортикография, то есть запись данных множества погруженных в мозг электродов. Проводить такие опыты над людьми можно благодаря тому обстоятельству, что вживление электродов и так уже практикуется у больных с тяжелыми формами эпилепсии. Руководитель работы профессор Роберт Найт уже давно пользуется этой возможностью для исследования разных аспектов деятельности мозга. В этот раз он решил посмотреть, что происходит в голове у человека, играющего в азартные игры.
Испытуемые делали ставки — побольше или поменьше — а через полсекунды компьютер сообщал им о выигрыше или проигрыше. Когда испытуемый проигрывал, у него возбуждался характерный участок орбитофронтальной коры, соответствующий эмоции «сожаление». Но у Роберта Найта были в руках очень детальные данные обо всем, что происходило в этом участке мозга, и он с изумлением заметил, что игроки испытывали сожаление постоянно, на протяжении всей игры. После проигрыша они жалели о ставке, после выигрыша — о том, что не поставили больше. Сожаление о прошлом раунде сохранялось даже после того, как была сделана новая ставка. И лишь после объявления результата оно сменялось… опять же сожалением — на этот раз уже о новом решении (о чем именно жалел пациент, исследователи знали на основе соответствий между рисунком возбуждения в мозгу и небольшими различиями в условиях игры, которые были установлены в предварительных опытах).
Раздумывая о свойствах орбитофронтальной коры, Роберт Найт вспомнил историю американского железнодорожника Финеаса Гейджа. В середине XIX века в результате несчастного случая мозг этого бедолаги был пробит металлическим стержнем, причем именно в орбитофронтальной области. Гейдж остался жив и даже не утратил трудоспособность, однако его характер изменился к худшему: он стал, как сейчас сказали бы, парнем без тормозов. Очевидно, именно «тормоза» находились в его мозгу там, куда вошла проклятая железяка.
Профессор Роберт Найт считает, что все факты сходятся. Сожаление о неверных решениях, гнездящееся в орбитофронтальной коре — то самое чувство, которое побуждает человека вести себя прилично (с учетом собственного прошлого опыта неприличного поведения). Другими словами, это примерно то, что принято называть «совестью». Радостно знать, что это человеческое свойство, оказывается, активировано постоянно, причем даже в таких внеморальных, казалось бы, ситуациях, как азартная игра.
Итак, вот три свойства человека, с которым можно иметь дело: умение обуздывать гнев, контроль над своим занудством, память о своих ошибках. В завершающемся 2018 году ученые узнали, где они находятся в мозгу и даже как их можно немного подстегнуть. Будем надеяться, что в новом 2019-м нейрофизиологи поставят под контроль науки и все остальные свойства, отличающие приличного человека, так что ни одного нудного бессовестного хама не останется на этой прекрасной земле. Всех остальных — с наступающим праздником.
Нейрофизиолог Вячеслав Дубынин — о причинах тревожности и стресса
Об эксперте: Вячеслав Дубынин, доктор биологических наук, профессор кафедры физиологии человека и животных биологического факультета МГУ, специалист в области физиологии мозга.
Аудиоверсия материала:
Теперь материалы РБК Трендов можно не только читать, но и слушать. Ищите и подписывайтесь на подкаст «Звучит как тренд» в Apple Podcasts, «Яндекс.Музыке», Castbox или на другой платформе, где вы слушаете подкасты.
Мозг как машина времени
В мозге каждого человека присутствует «внутренняя модель мира», основанная на деятельности нервных клеток, — информационный слепок с окружающей действительности. Мы всю жизнь выращиваем, холим и лелеем эту модель, добавляя все новые сведения и ассоциации, формируя обобщения. Она основа мышления и прогнозирования событий, наша личная «машина времени», позволяющая заглянуть в будущее. Работы в области нейробиологии показывают, что за эту функцию мозга отвечают высшие теменные, височные, лобные зоны коры больших полушарий.
Человек постоянно проверяет, верифицирует «внутреннюю модель мира» с помощью поведения. Спланировал и сделал что-то, достиг успеха — получи положительные эмоции. На фоне этих эмоций та часть модели, которая удачно сработала, укрепляется. В дальнейшем вариант поведения, который подтвердил свою эффективность, будет выбираться мозгом чаще.
Если что-то пошло не так, не получилось, то возникают негативные эмоции и, что очень важно, — посыл повторить попытку, отыскать и попробовать другие пути. Но, если этих путей не видно, успех крайне сомнителен и от надвигающихся проблем и опасностей никак не увернуться — тут негативные эмоции зашкаливают. Постоянный стресс начинает мешать работе мозга, постепенно истощать и разрушать организм.
Разрушение системы
Почему не удалось, почему никак не получается? Нередко потому, что наши представления об окружающей среде, о других людях и самом себе (все это — компоненты «внутренней модели мира») не полностью соответствуют действительности. Или же, что еще хуже, наша модель не просто кое-где неверна, а в принципе построена как-то не так, в ней отсутствуют некие важнейшие блоки данных. Тогда рано или поздно ее с высокой вероятностью придется ломать.
В психологии это обычно связывают с разрушением прежней системы ценностей, убеждений, установок («мой мир рухнул», «мой мир никогда не будет прежним»). Иногда это происходит как пришедшая извне катастрофа: обанкротилась фирма, предал близкий человек. Порой — как возрастной кризис: год за годом копится неудовлетворенность профессией, семейными отношениями или чем-то более глобальным, например экологией.
Не всегда такая ситуация негативна. Бывают и позитивные истории: любимая сказала «да», вы получили новую прекрасную должность или родился долгожданный ребенок.
Тревожность и неопределенность
В тот момент, когда перед нами возникают неожиданные препятствия или даже светлый, но не вполне ясный путь в будущее, мы чувствуем тревогу, страх. И дело, прежде всего, в недостатке информации: я никогда с этим не сталкивался; я не знаю, какую дорогу выбрать; я не до конца понимаю общую логику событий. Сразу вспоминается известная поговорка о том, что «человек боится не темноты, а того, кто прячется в темноте». А также рассуждения Стивена Кинга о технологиях создания саспенса и хоррора.
В нейробиологии есть классический тест на тревожность: белую крысу помещают в центр ярко освещенной круглой арены. Животное впервые тут оказалось, ему страшно, оно бежит к стенке и прижимается к ней, пытаясь спрятаться. Но проходит несколько минут — и крыса чувствует: ничего не происходит. В том числе — не происходит ничего страшного. И тогда она постепенно начинает исследовать арену, шаг за шагом осматривает, обнюхивает ее по периметру и даже, осмелев, выходит в центр.
На примере этой относительно простой ситуации мы видим, как в нервной системе конкурируют две программы — безопасности и любопытства. Обе они имеют врожденную основу, обе способны приносить положительные эмоции, но их выраженность и баланс у конкретного человека (и конкретной белой крысы) различны. Начиная с Гиппократа, выделившего меланхоликов и сангвиников, и кончая психологами, социологами, философами наших дней, этому вопросу уделяется огромное внимание. Для примера можно привести работы Анны Фрейд, развивающие концепцию психологических защит ее отца.
Не остаемся в стороне и мы, специалисты, занимающиеся нейрофизиологией и нейрохимией. Мозг изучается на уровне отдельных нейронов, нейронных сетей и макроструктур (амигдала, гипоталамус, инсулярная кора), анализируется генетическая база его функционирования, оценивается роль сигналов от эндокринной и иммунной систем. В настоящее время мы знаем десятки факторов, изменяющих реакцию человека на неизвестность, определяющих уровень его тревожности и «нейротизма». Более высокий нейротизм означает снижение способности регулировать отрицательные эмоции. Любой из этих факторов при серьезных отклонениях от «среднего уровня» — как постоянно существующих, так и временных, возникших, например, под действием некоего препарата или при заболевании — может повлиять на темперамент и всю структуру личности человека.
В качестве примера одной из наиболее цитируемых работ может служить исследование, опубликованное в 2016 году D.J. Smith et al. (Molecular Psychiatry, 21 (6), 749–757). Ученые провели полногеномный (на уровне всех молекул ДНК) анализ связи генов с нейротизмом на выборке в 106 тыс. человек. В результате сформирован список из примерно 40 генов, часть из которых отвечает за особенности внутриклеточного строения нейронов; часть — за специфику обмена веществ и даже устойчивость к инфекциям. Особое внимание привлекают гены, которые отвечают за общий баланс возбуждения и торможения нервных процессов (в предыдущих исследованиях они оказались связаны с частотой суицида). Кроме того, эти гены регулируют активность гормона кортиколиберина, который в значительной степени формирует ответ организма на стресс.
Природа или среда
Гены лишь на 40% определяют нашу реакцию на отрицательные эмоции. Остальные 60% — те особенности функционирования мозга, которые человек приобретает по ходу жизни и становления личности.
Интересно, что в том же 2016 году опубликовано аналогичное исследование экстраверсии (S.M. van den Berg et al., Behavior Genetics, 46, 170–182), в котором никаких явных связей с генами не обнаружено. Это, видимо, указывает, что такие характеристики личности, как общительность и любопытство, зависят уже не от десятков, а сотен генов. Подобное можно сказать и о другом члене «большой пятерки» — «открытости опыту» (M.H.M. de Moor, 2012).
Представим на минуту, что наше существование проистекает в полностью знакомой среде. Надежно, но скучновато. И тут появляются некоторые изменения, новые объекты или события. Если случившееся затрагивает лишь незначительную часть «модели мира», о тревожности и страхе речь обычно не идет; здесь, как правило, доминирует реакция любопытства. Что там в Китае? Новая эпидемия?
Но вот изменения нарастают. Они все более очевидны, и параллельно растут опасения за успех деятельности (благополучие, здоровье). Наконец, мы достигаем ее — точки перехода от любопытства к тревожности. Теперь нам уже не столько интересно, сколько страшно. Возникает, как говорят нейробиологи, «пассивно-оборонительная реакция»: хочется спрятаться и затаиться — может, еще обойдется?
Когда тревожность может быть полезной
Я, конечно, чудовищно упрощаю. Все гораздо сложнее — примерно в той же степени, в какой мозг человека сложнее мозга маленькой рыбки.