карта пересочинения нарративная практика
Нарративный подход.
Стать автором своей истории
Рассказываем про нарративную психотерапию, которая помогает переписывать и переформулировать целые жизни.
Что такое нарративный подход?
Нарративная терапия — метод, который позволяет отделить человека от его проблемы и выработать альтернативный взгляд на события, происходящие с ним.
Наши переживания становятся нашими историями. Мы придаем этим историям смысл, высоко ценим их, со временем они становятся частью нашей идентичности. Нарративная терапия использует силу историй, чтобы помочь людям сформулировать их истинные цели и ценности. При этом человек начинает чувствовать себя «рассказчиком», автором собственной жизни.
Авторство нарративной терапии принадлежит Майклу Уайту и Дэвиду Эпстону, специалистам из Австралии и Новой Зеландии. Уайт занимался социальной работой и каждый день видел все те сложности социального характера, с которыми сталкиваются угнетенные группы. Его мысли занимало желание создать систему, которая поможет работать с целыми сообществами людей, угнетенных или испытывающих страдание. долго думал над тем, как им помочь. Встретив единомышленника в лице Эпстона, также талантливого молодого терапевта и ученого из Новой Зеландии. В конце 1970-х они были пионерами, продвигавшими системно-семейный подход в Австралии и Новой Зеландии. При этом они разрабатывали собственные идеи для будущего нового подхода.
Первая книга авторства Уайта и Эпстона Narrative Means to Therapeutic Ends, излагавшая основы нового нарративного подхода, вышла в 1990 году. В течение следующих 10 лет нарративная терапия завоевала популярность по всему миру – в том числе и благодаря запуску веб-сайта Narrative Approaches, который информировал о подходе людей по всему миру. Мировым центром нарративной терапии считается The Dulwich Centre в Австралии, основанный Уайтом.
«Истоки нарративного подхода — в системной семейной терапии. Но она в большей степени ориентирована на процессы, происходящие внутри семьи. Уайт же вышел за границы семьи, стал смотреть на человека, как на элемент большой системы, всего общества, с которым он постоянно взаимодействует. Многие его идеи опираются на философию Мишеля Фуко – например, представления о роли власти в формировании мышления человека. В последние годы он изучал труды нашего отечественного психолога Льва Выготского, часть его теорий была привнесена в практику нарративного подхода.
Нарративная практика не представляется чем-то абстрактным, она имеет большую теоретическую базу, основана на психологических трудах и философских идеях. При этом Уайт и Эпстон сразу проверяли на практике те методы, которые разрабатывали.
Сегодня у представителей нарративного подхода нет официальной международной ассоциации, и все же специалисты по всему миру уделяют большое внимание общению в профессиональном сообществе, которое помогает развивать метод. Формирование сообществ является одной из его ключевых ценностей».
Одним из ключевых элементов нарративной методики является практика пересочинения: поиск уникального эпизода и создание предпочитаемой истории.
Наша идентичность выстраивается из историй, которые мы о себе рассказываем. Благодаря им мы понимаем, кто мы такие. Чтобы создать историю, мы должны осмыслить и описать конкретные события в нашей жизни. Те же самые события можно описать и другим образом. Например, в сказке про Красную Шапочку мы можем представить, что Красная Шапочка злая, а Волк – ее жертва. Мы можем сделать это, опираясь на те же самые факты.
«Когда человек приходит с проблемной историей, все его события подчинены какой-то логике, смыслу, который является для него некомфортным. Возьмем девушку, она рассказывает: у меня затяжные проблемные отношения с мужчиной, они меня фрустрируют, ничего не получается, все плохо. Переписывая эту историю в процессе терапии, мы находим альтернативное, или предпочитаемое видение.
Например, история с молодым человеком — история не о крахе отношений и беспомощности, а о девушке, для которой важны близкие отношения и чувства, которая была готова инвестировать в них, бросать вызов проблемам. Это помогает поверить, что в будущем человек сможет реализовать то, что не удалось в силу разных обстоятельств сделать в прошлом. Это и есть предпочитаемая история.
Первым шагом к тому, чтобы сформулировать предпочитаемую историю, является поиск уникального эпизода. Уникальный эпизод – очевидный момент, который не вписывается в проблемную историю. Например, девушка вспоминает момент, когда она стала инициатором консультации у семейного терапевта, привела молодого человека к психологу вместо того, чтобы ввязываться с ним в ссору, а потом плакать по ночам. Она заняла активную позицию, решила что-то изменить.
Девушка переформулирует историю. Она понимает, что оставалась в отношениях не из-за собственной слабости, а потому, что это было ее ценностью – выстроить счастливую жизнь с любимым человеком.
Когда мы добираемся до уровня ценностей и до того, что человек делает исходя из этих ценностей, создается новая история. История о том, как он преодолевает проблему, и о том, что он может делать дальше, чтобы жить в соответствии со своими ценностями».
Как и в большинстве терапевтических подходов, примерный план появляется после первой сессии, когда выясняется запрос клиента. Нарративная терапия считается не очень длительной, для многих проблем хватает 10-20 сеансов.
Человек рассказывает о себе, о проблеме. Задачей является понять, что именно ему некомфортно и что он хочет изменить, затем отделить проблему от личности. Проблемой может быть идея, представление или симптом, недомогание. Дальше происходит изучение проблемы: как она влияет на человека, как человек влияет на нее, как он относится к происходящему.
«Подход уделяет большое внимание проблеме власти: власти мнений, взглядов, доминирующих представлений, которые существуют в обществе. Большую работу он проводит с меньшинствами и маргинализируемыми сообществами, к примеру, ЛГБТ+. Доминирующие идеи очень мешают им жить. Они запирают их от собственной идентичности. Люди хотят определять себя определенным образом, но не могут, у них возникает внутренний конфликт в связи с тем, что это осуждается.
Тут видна диспропорция власти мнений: она принадлежит большинству, все мы находимся под влиянием сильных идей большинства. Те же представления можно найти в теме красоты. Много работы происходит с женщинами, многое связано с идеями феминизма. Подход сам по себе новый, поэтому он впитал в себя все актуальные социальные контексты».
«У метода нет ограничений по тому, с какими запросами работать. Мы работаем со всем, кроме большой психиатрии. В сложных случаях – совместно с врачом и при поддерживающей медикаментозной терапии. Нарративная терапия в значительной степени направлена на работу со смыслами и ценностями, будучи когнитивной дисциплиной, и в меньшей – на эмоции.
Человек приходит в эмоционально сфокусированные подходы (такие как гештальт или психодрама), чтобы прожить эмоции, которые на него давят. В нарративном же подходе нужно разбираться в установках, в массиве установок, идей и представлений, которые влияют на клиента. Нужно вычленять ценности и быть готовым говорить о них. Подобная работа доступна практически всем, вопрос в намерении. Если хочется выразить свои эмоции, лучше идти к гештальт-терапевту. Если хочется говорить про детство и услышать интерпретации – это психоанализ. Если же они готовы заниматься раскруткой идей и прочей работой ума – то стоит идти к нарративному терапевту».
По итогу курса нарративной терапии человек удостоверяется в том, что он способен иметь дело со своей жизнью, управлять ей. Он не является заложником проблем, а руководит их разрешением. Он начинает с вниманием относиться к тому, что приходит в информационном поле, к идеям, которые на него влияют, лучше понимает мотивы собственных поступков и соотносит их со своими ценностями.
Безусловно, основной задачей каждого курса является реализация запроса, сформулированного на первой сессии. Что делать после окончания университета? Как строить отношения? Терапевт и клиент находят необходимые ответы благодаря обновленному нарративу. Если основной запрос клиента — высокая тревожность или сниженное настроение, основным (но не единственным) результатом будет избавление или значительное уменьшение частоты и интенсивности этих симптомов.
«Девушка 25 лет обратилась с высокой тревожностью, страхом смерти, агорафобией и неуверенностью в себе. На первой встрече клиентка рассказала, что в возрасте 17 лет она потеряла дедушку, и через некоторое время после этого у нее появились страхи. Сейчас она живет с родителями, окончила университет и работает по специальности. Работа ей нравится, но она сильно устает. К 25 годам у нее не было длительных отношений, из-за этого она чувствует себя неуверенно. Она задает себе вопросы: «что со мной не так?», «способна ли я на серьезные отношения?». Она тревожится за жизнь близких (особенно когда кто-то долго не отвечает по телефону, едет за рулем долгое время), боится ездить в общественном транспорте и большом скоплении людей (дискомфорт, учащенное сердцебиение, мысли о том, что может случиться теракт).
На первой встрече клиентка сформулировала свои запросы: избавиться от высокой тревожности, страха смерти, стать более уверенной в себе и готовой к отношениям.
На второй встрече состоялась беседа о страхе смерти и потере дедушки. Благодаря технике re-membering стало понятно, что дедушка занимал значимое место в жизни клиентки, давал ей много любви, хвалил и делал комплименты. Рядом с ним она чувствовала себя уверенно, и его поддержка очень помогала ей. Она же дарила ему много радости и уважения. Эти отношения помогли ей стать той, кто она есть, выбрать специальность, понять ценность семьи и доверия в отношениях, научиться справляться с трудностями.
После разговора о дедушке клиентка восстановила контакт с этим опытом отношений и на неделе чувствовала себя лучше. Тревога немного уменьшилась. В следующие несколько встреч мы исследовали влияние тревоги на жизнь клиентки и то, как она противостоит ей (экстернализация). Оказывается, тревога приходит, когда клиентка ощущает себя счастливой и радуется жизни. Тревога как бы предупреждает: «все не вечно, будь осторожна!». В ответ клиентка может сказать ей: «Да, ты права это все не вечно, но если я не буду радоваться жизни, то и не смогу ее ощутить во всей полноте. То, что ты приходишь, говорит о том, что для меня важна мои жизнь и мои близкие, но тебя слишком много». К этому разговору она может пригласить ту детскую часть себя, которая ощущала себя хорошо и безопасно, которая могла находиться в моменте. Сближаясь с этой частью клиентке становится спокойнее.
После проработки взаимоотношений с тревогой состояние клиентки значительно улучшилось. В те моменты, когда тревога все-таки приходила, ей удавалось быстро от нее избавиться. Однако осталась неразрешенной другая часть запроса – отношения.
Оказалось, что на клиентку влияет много различных идей про отношения. «К 25 уже должен быть опыт длительных отношений», «после 30 ты уже никому не будешь интересна, мужчинам нравятся молодые», «женщина без мужчины считается неполноценной». Проанализировав, как влияют эти идеи на жизнь клиентки (деконструкция) и подходит ли ей это влияние, она выяснила, что не разделяет эти убеждения. Ей не нравится то, что они заставляют чувствовать себя неуверенно. По ее словам, эти идеи были выгодны патриархальному обществу, они помогали ему поддерживать господствовавший сотнями лет уклад. Сейчас они отходят на задний план. Клиентка решила, что сейчас будет отдавать свое время и энергию профессии и карьерному росту, поскольку ей важно уверенно стоять на ногах, реализовать себя и заводить семью, будучи зрелым и самостоятельным человеком. Ее определенно поддержал бы в этом ее дедушка. Он всегда подкреплял ее уверенность в себе и правильность ее жизненных выборов.
За 12 встреч нам удалось ослабить влияние тревоги на жизнь клиентки, она научилась вступать с ней в диалог, использовать мыслительные и поведенческие техники работы с ней. Клиентка стала больше радоваться. Ей удалось почувствовать себя более уверенно в сфере отношений, завести аккаунт в тиндере, начать ходить на свидания. Она нашла поддержку в лице подруги, которая тоже была без партнера. Вместе девушки стали больше выбираться в люди, вести активную социальную жизнь. Она часто вспоминает дедушку, представляет, чтобы он ей сказал в той или иной ситуации. При этом ее наполняют теплые чувства с нотой грусти. Иногда она начинает волноваться, когда папа долго не берет трубку, но быстро понимает, что бывают разные ситуации, и он может быть просто занят».
Когда мы теряем того, кого любим…
Не претендуя объять необъятное, я решила поднять эту большую и непростую тему в надежде, что мой личный опыт вам пригодится.
Недавно я провела вебинар на эту тему. Очень благодарна его участникам за интересные вопросы и комментарии, которые меня очень продвинули в осмыслении собственного опыта работы с потерей. Некоторые отклики участников вебинара я использовала в этой статье.
Я достаточно интенсивно в течение нескольких лет работала с людьми, которые потеряли близких. Чаще всего ко мне приходят мамы, которые потеряли своих деток – либо еще не рожденных, либо в родах, либо уже после того, как ребенок родился и был с родителями некоторое время.
Осмысляя свою практику, я пришла к интересному выводу. Лично мне для того, чтобы плотно работать с людьми, переживающими потерю близких, необходимо особое состояние включенности, которое мной ощущается на смысловом и энергетическом уровне, как необходимость не просто стоять рядом с этими людьми, но быть им опорой.
Это связано, по-видимому, с моим собственным опытом переживания потери.
С одной стороны, я очень хорошо себе представляю, буквально на телесном уровне, что означает такая потеря, как она влияет на все сферы жизни человека, его представления о себе, восприятие настоящего и будущего. Это бывает настолько больно, что жизнь полностью теряет свои краски, и ты просто не представляешь, как жить дальше.
С другой стороны, у меня есть личный опыт прохождения через этот жизненный период, восстановления своей идентичности и обретения новых важных жизненных смыслов.
Как следствие, у меня появился большой оптимизм в отношении того, что мои усилия могут помочь людям, которые потеряли близких, обрести новые смыслы.
На самом деле, для меня лично, как для терапевта, важно ощущение, что я занимаюсь своим делом. Те несколько лет, когда я плотно работала с людьми, потерявшими близких, я знала, что занимаюсь своим делом, и чувствовала, что у меня есть все необходимое для того, чтобы служить им опорой.
Мне бывает сложно понять, когда моя помощь нужна потому, что у клиентки началась депрессия, и все, что получилось на встречах, проваливалось.
Сложно держать связь в это сумеречное время.
В обыденной жизни достаточно сложно находиться рядом с человеком, который скорбит по ушедшему человеку, горюет и испытывает сильные эмоциональные реакции. У нас нет четких понятных помогающих культурных образцов, как себя с ним вести, чтобы общение было полезно и комфортно обеим сторонам.
Терапевт в этом плане не исключение. Думаю, что специалисту, который не владеет нарративными практиками и не находится в особом мировоззрении, достаточно не просто чувствовать себя в такой работе.
С точки зрения нарративной психологии, это восстановление права человека проживать его жизнь так, как ему хочется. Для большинства людей важно проживать жизнь светло, чтобы в ней присутствовали радость и свет. Я это определяю, как жизнелюбие.
Не всегда просто понять, что человеку нужно в данную минуту. Здесь большой опорой служит децентрированная позиция нарративного практика. Мы всегда помним, что даже когда человек находится в супер подавленном состоянии, он сам знает, что для него сейчас лучше всего.
Мы же просто выстраиваем систему опор, которая может его в этом поддержать, в том числе misnaming или перечисление всего, что сейчас вообще возможно сделать. Скорее всего, после этого человек двинется в сторону, которая для него сейчас оказывается оптимальной.
То есть мы консультируемся с человеком и являемся опорой для человека, но и он является большой опорой для нас в этом процессе. В этом суть децентрированной позиции сотрудничества нарративного терапевта.
Помню из своего опыта, что иногда появляется чувство тупика, отчаяния. Метафорически это можно сравнить с огромной глыбой, которую ты двигаешь, а сдвинуть не можешь. Чем больше опыт работы, тем лучше понимаешь, что глыба в итоге все равно сдвинется.
Но обратная связь часто приходит не сразу. Более того, я заметила такое явление, которое я для себя назвала волной.
Бывает так, что ты работаешь, вкладывая в человека много сил. В какой-то момент он как будто получает глоток воздуха и говорит: «Мне немножко полегче…» Начинаешь спрашивать, что это для него значит, чтобы он рассказал о том, как ему стало легче, укрепляешь и оживляешь его истории, извлекаешь оттуда навыки и умения, делаешь их плотными…
Но проходит 1-2 встречи, и человек вновь возвращается в подавленное состояние, ощущая отчаяние и пустоту. Я понимаю, что пришла следующая волна.
Для меня это поддерживающая метафора потому, что бывает заметно (практически всегда), что каждая последующая волна меньше предыдущей. Если мы начинаем работу с 10 бального шторма, то потом каждая волна как будто бы на балл меньше, и это пусть совсем небольшое, но утихание, меня очень сильно поддерживает.
Мой опыт свидетельствует о том, что когда ты раз за разом видишь, как человек находит опору под ногами, выстраивает новые отношения с ушедшим, отдавая ему дань и восстанавливая свою предпочитаемую идентичность, это прибавляет оптимизма не только мне, но и клиенту. Человек, испытавший горе, после нашей работы начинает по-другому относиться к жизни и к людям вокруг. По моим наблюдениям, у него появляется очень сопереживающее отношение и ощущение своей силы внутри.
В результате для этого человека становится возможным стоять рядом с другими людьми, когда у них происходят травмирующие события, причем не испытывать на себе их гнет, а, напротив, служить опорой.
После нашей работы у человека, пережившего потерю, появляются новые мировоззренческие позиции, новые навыки и умение консолидироваться.
На меня это очень сильно повлияло и продолжает влиять:
Помню, когда я начинала, было ощущение, как будто ты идешь по жердочке и можно слететь в какую-то пропасть. Было не понятно, как держать баланс и вообще за что держаться. Со временем эта метафора меняется, и ты воспринимаешь себя, как надежную опору для себя самой и для человека рядом.
Большое значение в этом переосмыслении имеет опыт, интервизии, общение с коллегами. Ты уже понимаешь, как действовать, когда есть ощущение тонкого баланса.
Действительно, если беспомощность захватывает нас изнутри, есть опасность вылететь из терапевтической позиции – децентрированной, но влиятельной, когда в центре разговора остаются смыслы, переживания, истории другого человека.
У нас появляются собственные идеи, как человеку с его переживанием или горем лучше обойтись. Это некий звоночек, что мы вышли из нарративной позиции. Вместо того, чтобы исследовать, что происходит с человеком в его жизненной ситуации, что ему помогает, а что нет, мы иногда находим себя совершенно неожиданно в другом, начиная предлагать ему то, что, по нашему мнению, может человеку помочь.
Если вдруг мы обнаружили себя в этом процессе, это совершенно нормально. Когда я замечаю, что со мной это произошло, я возвращаюсь к человеку и начинаю больше исследовать вместе с ним, что он делает, что ему помогает или не помогает, куда ему хочется двинуться дальше. Так я обратно вхожу в нарративную позицию.
То, что я предлагала 1-2 минуты назад, можно тоже вернуть на децентрализованную позицию, просто спросив у человека, как это ему – подходит или нет. Если он скажет: «Мне не подходит!», я спрашиваю: «Почему?» И дальше мы выходим на ценности, на способы переживания горя или методы самопомощи, которые больше подходят этому человеку.
Важно просто вовремя заметить, что мы вышли из этой позиции. Наша задача – все время спрашивать человека, подходит ему или нет то, что мы говорим. Мы воплощаем децентрированную позицию нарративной практики всегда, когда предоставляем человеку возможность выбора по отношению к тому, что мы сказали, или по отношению к распространенным культурным дискурсам, обязывающим его переживать жизненные ситуации определенным образом.
О нарративной практике, терапии и работе с сообществами — по-русски
Пересочинение (восстановление авторской позиции): ответы на часто задаваемые вопросы
Этот материал был собран Мэгги Кэри и Шоной Рассел и впервые опубликован в виде статьи в 2003 году в третьем номере Международного журнала нарративной терапии и работы с сообществами.
1. Что такое пересочинение и восстановление авторской позиции?
Часто человек обращается за консультацией потому, что в его жизни возникли какие-то страшные и/или очень сложные обстоятельства, приведшие его к крайне негативным заключениям о самом себе. В частности, человек может начать считать себя неудачником, никчемным, безнадежным, заслуживающим всех неприятностей, которые на него сваливаются, депрессивным, сумасшедшим… Это могут быть какие угодно иные проблематичные заключения об идентичности.
Беседы, направленные на пересочинение, или восстановление авторской позиции (re-authoring), происходят между терапевтом и одним или несколькими людьми, обратившимися за консультацией, и подразумевают выявление и совместное создание альтернативных историй, сюжетов и проектов идентичности. Практика пересочинения, или восстановления авторской позиции, основывается на предположении, что ни одна история не может вместить всю тотальность опыта человека, ведь всегда будут какие-то несогласованности и противоречия. Всегда будут другие истории, которые можно собрать из событий нашей жизни. Можно сказать, что идентичность любого человека не является моноисторийной. Ни один человек не может быть сведен к какой-то одной истории. Все мы полиисторийны. Беседы, направленные на пересочинение, или восстановление авторской позиции, подразумевают совместное конструирование историй, которые могут помочь решить проблемы, побудившие человека придти на консультацию, — а также подразумевают признание собственной авторской позиции человека в этих историях.
Эти альтернативные истории и сюжеты тоже не возникают «из головы». Человек не сочиняет их «на пустом месте», это не вымысел, не фантазия. Доминирующая история включает в себя какие-то события прошлого, объединенные вокруг определенной темы и определенным образом истолкованные; то же верно и для альтернативных историй. Далее в этой главе мы объясним, каким образом альтернативные истории могут быть совместно сконструированы в терапевтических беседах. Но в первую очередь важно разобраться, что же мы имеем в виду под «историей».
Метафору нарратива и метафору пересочинения (восстановления авторской позиции) в сферу терапии ввели Дэвид Эпстон и Майкл Уайт (Epston & White, 1990; Epston, 1992; White, 2001a). Один из наиболее важных моментов, впервые прозвучавших в их работе, — рассмотрение способов и форм влияния историй на идентичность человека. Это, в свою очередь, привело к исследованию того, что же представляют собой истории. В развитие сюжетной линии истории включаются четыре элемента:
• события
• в определенной последовательности
• на каком-то временном промежутке
• организованные в соответствии с темой и сюжетом.
Если у нас не хватает какого-то из этих элементов, историю выстроить невозможно. Поэтому в беседах пересочинения очень важно обращать внимание на каждый из них.
Например, Жермэн пришла к заключению, что она – «тряпка». Терапевт, с которым работает Жермэн, хочет понять, как та пришла к подобному выводу, и попытаться исследовать историю этого понимания, — и для этого задает вопросы. А Жермэн в ответ начинает рассказывать истории о том, как определенные события, случившиеся в определенной последовательности, в определенном временном промежутке, заставили ее поверить, что она — «тряпка» и в силу этого заслуживает всех неприятностей, которые сейчас имеют место в ее жизни. Жермэн может перечислить огромное количество событий, когда она подчинялась, позволяла «вытирать об себя ноги», не отстаивала свои права, и очень быстро и легко объединяет эти события вокруг темы никчемности, «недостойности» и «бытия тряпкой». Это доминирующая проблемная история в жизни Жермэн. Это одна из историй о ее идентичности.
Услышав эту историю, терапевт может начать исследовать ее воздействие на жизнь Жермэн: как эта история влияет на ее самоощущение, на ее взаимоотношения с другими людьми, на ее мечты. Терапевт может также проследить историю «ощущения себя тряпкой» более подробно и обнаружить, что Жермэн не всегда чувствовала себя тряпкой, и, на самом деле, она вообще не слышала этого определения в отношении себя, пока ее бывший «гражданский муж», унижавший ее, не стал ее так называть. Хотя подобное исследование истории проблемы и размещение ее в контексте дисбаланса власти в гендерных отношениях может помочь Жермэн увидеть несправедливость описания ее как «тряпки», без альтернативной истории идентичности Жермэн останется крайне уязвимой перед негативными мыслями о себе.
Таким образом, терапевт всегда высматривает и выискивает моменты, действия, мысли и какие-либо истории, которые могут противоречить проблемному описанию. В этом случае терапевт высматривала все, что угодно, что бы противоречило описанию Жермэн как «тряпки». Возможным исключением из доминирующего сюжета или тем, что в нарративной терапии называется «уникальным эпизодом», стал момент, когда Жермэн упомянула, что недавно решила сменить номер телефона. Жермэн сообщила, что хочет начать жизнь с новой страницы. Она не хотела, чтобы некоторые люди, включая ее бывшего «гражданского мужа», могли ей позвонить, найти ее по номеру телефона. Она решила доверить новый номер только тем друзьям и родственникам, которые ее поддерживали. Хотя некоторые из друзей считали, что это «перебор», Жермэн твердо придерживалась своего решения и провела его в жизнь.
Подобные события могут стать катализаторами для совместного создания альтернативной истории идентичности Жермэн. Но изначально это только одно отдельное событие. Это может быть даже такое событие, которому сама Жермэн не приписывает большой значимости. В этом случае нам необходима беседа, направленная на пересочинение и восстановление авторской позиции, чтобы Жермэн обрела возможность приписать значимость этому событию и исследовать, может ли оно быть связано в последовательность с другими событиями на определенном промежутке времени в соответствии с темой, отличающейся от темы проблемной истории. Именно подобное связывание различных эпизодов между собой и приводит к развитию альтернативного сюжета, альтернативной истории жизни. В этом и состоит задача бесед, направленных на пересочинение и восстановление авторской позиции.
2. Как начать беседу, направленную на пересочинение и восстановление авторской позиции?
Существует много способов начать беседу, направленную на пересочинение и восстановление авторской позиции, но один из ключевых принципов заключается в том, что терапевт занимает позицию журналиста, проводящего расследование, позицию исследователя, стремящегося обнаружить любое, сколь угодно малое, событие, противоречащее доминирующей истории. Если смотреть бережно и внимательно, такие события всегда есть, даже если они незначительные. Всегда есть, по крайней мере, проблески какого-то поступка или намерения, которые отличаются от проблемной истории. Мы называем их «уникальными эпизодами», потому что они располагаются вне проблемной истории. Иногда мы называем их «яркими моментами». Мы считаем, что наша задача как терапевтов – высматривать эти события.
Например, в консультациях с Мэри, переживавшей состояние тревоги, терапевт высматривает любые моменты, все, что угодно в действиях Мэри, что противоречило бы обычным требованиям и предписаниям тревоги. У терапевта нет цели указывать на противоречие, его задача – использовать этот эпизод как точку входа в альтернативную историю.
К примеру, терапевт может спросить:
Мэри, я услышал, как ты говоришь, как тебе трудно бывает выйти из дома, с какими препятствиями ты при этом сталкиваешься… На предыдущих сессиях мы достаточно подробно рассмотрели, как работает тревога и в какие моменты ты наиболее сильно чувствуешь ее присутствие. Сегодня ты упомянула, что тебе удалось проводить сына в детский садик. Можно, я более подробно расспрошу тебя об этом? Это был первый раз, когда это тебе удалось? Или это вполне себе часто случается? Может быть, это могло произойти как-то иначе?
Если Мэри отвечает, что это новое достижение или редкое событие, терапевт может задать дополнительные вопросы, например:
Как тебе кажется, что сделало это возможным? Как ты подготовилась к этому? Какие шаги ты предприняла, чтобы это смогло произойти? О чем ты думала, от чего стало легче это сделать? Как тебе кажется, что подтолкнуло тебя к этим приготовлениям, к тому, чтобы предпринять этот шаг? Как тебе кажется, чем ты руководствовалась в этом? На что надеялась, что искала? Как тебе кажется, что говорит о тебе тот факт, что, несмотря на все последствия тревоги, ты смогла не ответить на ее призыв сегодня утром?
Задавая подобные вопросы, терапевт получает больше информации о событии и о том, как Мэри понимает его. В то же самое время эти вопросы дают Мэри возможность наполнить это событие (когда она проводила сына в детский садик) смыслом и значимостью. Этот смысл и значимость не навязаны терапевтом, но возникают в процессе спрашивания. Если такое событие удается напитать смыслом, то мы можем пробудить любопытство человека в отношении этого события и конструктивно использовать его в работе. Тогда становится возможным задавать вопросы, приводящие к вовлеченному вниманию, к изумлению по отношению к прежде проигнорированным событиям.
Когда такое событие получает насыщенное описание, терапевт может попытаться связать его с другим событием. Это необходимо, поскольку одно событие, каким бы значимым и противоречащим доминирующей истории оно ни было, само по себе всегда будет беззащитным. Жизненно важно соединить этот уникальный эпизод с другими событиями, связать их воедино в альтернативный сюжет, в альтернативную историю.
Поэтому терапевт может задать подобные вопросы:
А раньше ты поступала схожим образом? Предпринимала ли ты какие-то подобные приготовления или шаги? Бывали ли другие случаи, когда твоя забота о сыне, твоя любовь к нему давала тебе возможность ускользнуть от тревоги? Бывали ли случаи – недавно или в более давнем прошлом – когда ты переживала такую же силу воли, такое же чувство направленности и целеустремленности?
Если мы найдем хотя бы еще одно похожее событие в истории Мэри, тогда эти два эпизода можно связать друг с другом на каком-то промежутке времени в последовательность в соответствии с темой. Это может стать началом альтернативного сюжета, иначе говоря, — альтернативной истории. В этой ситуации Мэри может вспомнить случай, когда она смогла навестить подругу, которой было плохо. Мэри смогла ограничить влияние тревоги, тихо разговаривая сама с собой, дыша медленно и ровно, и в результате смогла прийти к подруге. Мэри может сказать, что этот эпизод был чем-то похож на тот, когда она проводила сына в детский садик, потому что он послужил еще одиним примером того, как Мэри не дала тревоге помешать сделать что-то важное для нее. Если бы терапевт спросил у Мэри, как можно назвать вот эту другую рождающуюся историю, Мэри могла бы назвать ее «вернуть себе свою жизнь и значимые отношения». Дальнейшие процессы пересочинения будут включать так называемое уплотнение, или укрепление, этой альтернативной, предпочитаемой истории.
3. Что такое «карта пересочинения»?
Для того, чтобы дать терапевту подспорье и ориентировочную основу в рамках бесед, направленных на пересочинение и восстановление авторской позиции, Майкл Уайт разработал так называемую «карту пересочинения» (White, 2003a). Каждая беседа пересочинения уникальна, двух одинаковых не бывает, но карта пересочинения и восстановления авторской позиции может помочь понять, в каком направлении мы движемся в разговоре и почему. Как только выявлен уникальный эпизод, у нас есть возможность двигаться в самых разных направлениях, чтобы создать возможность совместного сочинения, совместного «складывания» предпочитаемой истории идентичности человека.
Карта пересочинения делит все вопросы, которые мы задаем, на две категории. Одна категория – это вопросы, направленные на так называемый «ландшафт действия», а другая категория – это вопросы, направленные на «ландшафт идентичности» в предпочитаемой истории. Эти две категории вопросов основываются на описании двух ландшафтов, из которых состоит каждая история (ландшафт действия и ландшафт сознания), предложенном Джеромом Брунером (см. Bruner, 1986; Epston & White, 1990; White, 1995a).
Вопросы, направленные на ландшафт действия, касаются действий и событий. Когда вы выявили уникальный эпизод, можно задать следующие вопросы, ориентированные на ландшафт действия:
• Вы можете рассказать мне побольше о том, что там произошло?
• Где вы находились?
• Кто был рядом с вами?
• Какие шаги вы предприняли, чтобы подготовиться к тому, что совершили?
• Как вам кажется, где был тот поворотный момент, который дал вам возможность сделать то, что вы сделали?
• Был ли это необычный момент, или, возможно, вы уже когда-то совершали нечто подобное раньше?
• Были ли другие случаи, когда вы справлялись с подобными ситуациями?
• А в тот раз как вы поступили?
Как указано выше, беседы пересочинения помогают людям связать события, уникальные эпизоды, в альтернативную сюжетную линию в соответствии с определенной темой.
Вопросы, обращенные на ландшафт идентичности, побуждают людей исследовать иную территорию. Они имеют отношение к тем представлениям о себе и заключениям о собственной идентичности, которые подразумеваются в альтернативном сюжете. Вопросы, ориентированные на ландшафт идентичности, предлагают людям по-новому осмыслить свои представления о себе и других. Например:
• Вот, ты описала те случаи, когда смогла избежать влияния проблемы, перехитрить ее. Как тебе кажется, что это говорит о тебе как человеке?
• Когда ты крепко придерживаешься своей позиции – что надо сменить номер телефона, — на что ты надеешься? Что этот поступок говорит тебе о твоих мечтах и намерениях?
• Когда ты проводила сына в детский садик, это значило, что тебе каким-то образом пришлось освободиться от переживания тревоги. Почему для тебя было важно это сделать? Что это говорит о твоих ценностях, связанных с заботой о ребенке? Почему они важны для тебя?Как ты относишься к тому, что тебе важно заботиться, что это говорит о тебе?
• Если бы твой сын был чуть старше, что бы он мог сказать в ответ на вопрос, что значит этот твой поступок? Что бы он сказал, если бы его спросили, что ты за человек?
Беседы пересочинения представляют собой челночное («зигзагообразное») движение, чередование вопросов, обращенных на ландшафт действия и обращенных на ландшафт идентичности. Давайте рассмотрим пример. Трейси 22 года, у нее двое детей: Алекс, 4 лет, и Мелисса, 2 лет. Трейси рассталась с отцом своих детей примерно год тому назад и говорит, что это было лучшее решение в ее жизни, потому что он «становился все более и более агрессивным, дети начинали его бояться». Однако в последнее время Трейси чувствует себя очень подавленной, как будто ей в жизни больше не на что надеяться и нечего ждать. Она начинает испытывать беспокойство, когда отправляется по магазинам, ей не очень хочется выезжать в город, развлекаться. Трейси опасается, что она – недостаточно хорошая мать.
Раньше Трейси проводила больше времени, общаясь со своими подругами, но в последнее время ей не удается найти никого, кому бы она могла доверить детей на встреч подругами. До этого за детьми присматривала мама Трейси, но сейчас она уехала навестить родственников.
Пару недель назад был день рождения Алекса, и Трейси организовала маленький детский праздник для шестерых его друзей из детского садика. И хотя она очень волновалась, оказалось, что каким-то образом ей все-таки удалось организовать всё вполне прилично, всем было весело и интересно.
Однако помимо этого одного события больше вроде ничего и не происходило. Трейси говорит, что когда дети бодрствуют, она не чувствует себя так плохо, но ночью она ничего не может с собой поделать. Она начинает себя ругать, обвинять, беспокоиться о том, как на детей повлияют ее депрессия и тревога. Трейси говорит, что она не хотела обращаться за консультацией, потому что думала, что ее будут осуждать, скажут ей, что она «плохая мать» и в результате отберут у нее детей.
Во время этой первичной беседы было несколько тем, которые Трейси выделяла как проблемные для себя, в частности: депрессия, беспокойство, то, что она – недостаточно хорошая мать. Спустя некоторое время после начала беседы одна из этих тем (или несколько) могут быть экстернализованы: «эта депрессия», «это беспокойство», «голос, говорящий тебе, что ты недостаточно хорошая мать». Влияние этих доминирующих сюжетов может быть тщательным образом исследовано и признано, а их история прояснена в деталях. В этой беседе последствия текущих проблем могут быть прослежены не только в жизни Трейси, но и в жизни детей.
Далее в ходе беседы будет возможность вернуться к многочисленным «уникальным эпизодам» — упомянутым Трейси событиям, которые противоречат проблемным историям. Одно из этих событий – то, как Трейси справилась с организацией детского праздника в день рождения Алекса, хотя депрессия или беспокойство могли ей в этом очень помешать. Еще один уникальный эпизод – то, что Трейси вообще пришла на консультацию, хотя страх осуждения или обвинения мог не пустить ее к психологу. Другие точки входа в предпочитаемые истории подразумевались некоторыми заявлениями, которые сделала Трейси. Это могли бы быть другие возможности для начала беседы пересочинения. Например, было несколько утверждений, которые не «вписывались» в историю Трейси о себе как о плохой матери:
1) ее фраза о том, что сейчас в ее жизни нет никого, кому она могла бы доверить присмотр за детьми;
2) ее беспокойство о том, какое влияние ее депрессия и тревога могут оказать на детей, и следующее из этого обращение за консультацией;
3) ее решение расстаться с отцом детей, потому что дети начали его бояться.
В каждом из этих утверждений о заботе и действиях подразумеваются добровольно взятые на себя обязательства перед детьми, в самоописания Трейси как недостаточно хорошей матери и неудачницы. Когда мы обращаем внимание на эти уникальные эпизоды, может начаться беседа пересочинения.
Возможно, вначале мы зададим несколько вопросов, обращенных на ландшафт действия: Трейси, можем мы немного подробнее поговорить про день рождения Алекса? Ты сказала, что это был момент, когда тебе удалось удержать беспокойство в узде. Ты можешь рассказать мне больше о том, как именно тебе удалось это сделать? Какие шаги ты предприняла? Как бы ты могла назвать эти шаги? Может быть, ты что-то себе говорила в тот момент? Что? Как тебе кажется, что оказалось максимально полезным?
Одна из ключевых задач этого опрашивания, направленного на ландшафт действия, — помочь Трейси насытить, наполнить эти события смыслом. Другая ключевая задача – создать для Трейси возможность подумать более подробно о том, на чем же основываются эти поступки (включая какие-то конкретные умения и навыки, сделавшие эти уникальные эпизоды возможными).
Трейси ответила, что она очень много думала, как подготовить этот детский праздник, что начала готовиться заранее, за несколько дней, и что она знала, насколько для Алекса важно, чтобы этот праздник состоялся. Трейси была очень решительно настроена. Она была готова сделать очень многое, чтобы Алекс получил этот подарок.
Здесь у нас может появиться возможность задать вопросы, ориентированные на ландшафт идентичности. Эти вопросы предлагают людям поразмыслить о конкретных событиях в их жизни и о том, что эти события могут говорить об этих людях. То есть:
Трейси, можно прояснить? Ты знала, что беспокойство будет пытаться помешать организации праздника, поэтому ты начала готовиться к нему раньше, чем обычно, и готовилась более тщательно, чем когда-либо раньше. Несмотря на воздействие беспокойства, о котором мы говорили раньше (а мы говорили, что иногда это воздействие просто захлестывает), ты тем не менее могла двигаться дальше, потому что знала, насколько это важно для Алекса. Как тебе кажется, что это говорит о твоей заботе об Алексе, о том, чего бы тебе хотелось для него? Как тебе кажется, что это говорит о твоих надеждах как родителя?
Дальше Трейси рассказала о своих надеждах и мечтах касательно будущеего Алекса и будущего Мелиссы. В частности, она надеялась, что у детей будет безопасный дом, полный любви, и возможность находить друзей, общаться с ними и веселиться. Когда Трейси был задан вопрос, откуда взялись эти надежды, какова их история, Трейси рассказала, что большая часть ее собственного детства была небезопасной, там было недостаточно любви. С самой первой минуты, когда Трейси узнала, что беременна Алексом, она очень четко поняла, что для своих детей хочет чего-то иного. Терапевт задала Трейси вопрос, связана ли эта решимость с внимательностью и заботой, проявляющихся в том, что она не оставляет детей «с кем попало», но только с теми, кому она точно доверяет; связана ли эта решимость с ее обращением за консультацией, потому что она обеспокоена воздействием своей депрессии на детей? Трейси согласилась, что все это взаимосвязано и имеет отношение к тому, что она любит своих детей и заботится о них.
Так было положено начало развитию новых заключений об идентичности Трейси как человека, который любит своих детей и заботится о них, несмотря на все препятствия на ее пути. Когда ее спросили, какое название Трейси может дать этой заботе и надеждам, связанным с будущим ее детей, она решила назвать их «надежды на лучшую жизнь».
По мере того, как развиваются новые заключения об идентичности, приходит время вернуться к ландшафту действия.
• Ты можешь рассказать мне о каких-то других случаях, когда ты поступала в соответствии с надеждами на лучшую жизнь?
• Если бы мы были знакомы с тобой раньше, в прошлом, что бы я могла увидеть в твоих поступках такого, что сообщило бы мне, что эти надежды были для тебя важны уже тогда?
• Если бы твоя мама сейчас была здесь, с нами, может быть, она могла бы вспомнить что-то из твоих поступков, что соответствовало бы представлениям о тебе как о человеке, бережно хранящем надежды на лучшую жизнь?
Вопросы, ориентированные на ландшафт действия, могут также «спроецировать предпочитаемую историю в будущее»:
• Если мы посмотрим на твои недавние действия, направленные на заботу о детях — то, что ты ушла из прежних отношений с мужчиной, что тебе удалось организовать праздник для Алекса, несмотря на попытки беспокойства вмешаться, что ты не оставляешь своих детей с посторонними людьми, которым ты не доверяешь; что ты обратилась за консультацией, потому что беспокоишься о детях – как тебе кажется, какие еще шаги в том же духе ты могла бы предпринять в будущем?
• Насколько долго, как тебе кажется, ты будешь жить в соответствии с этими убеждениями и ценностями?
Получив ответы, мы можем задать дополнительные вопросы, обращенные на ландшафт идентичности, чтобы еще тщательнее разработать новые понимания идентичности Трейси.
Трейси, мне кажется, что ты рассказываешь разные истории, иллюстрирующие твою любовь, заботу о детях и надежду, что в будущем все может быть иначе. Это действительно важно для тебя, правда? Ты можешь рассказать мне больше о том, каким образом у тебя появились эти убеждения? Как ты к ним пришла? Были ли в твоей жизни какие-то люди, которые научили тебя, как любить детей и хранить надежду даже, когда все очень сложно? Если такие люди были, как тебе кажется, что они могли бы сказать о тебе и твоих поступках в настоящем?
4. Как задавать вопросы об идентичности людей, чтобы это было полезно и приводило к изменениям?
Когда мы говорим о ландшафте идентичности, важно понимать, из каких представлений об идентичности исходит эта работа. Нарративные консультанты сосредотачиваются на так называемых «интенциональных категориях идентичности», существенно отличающихся от «внутренне присущих характеристик идентичности» (White, 2001b). Другими словами, мы заинтересованы в том, чтобы исследовать намерения, мечты, ценности, добровольно взятые на себя обязательства, формирующие жизнь людей, а не какие-то внутренние дефекты или недостатки, или же внутренние ресурсы, силы или какие-то качества.
Если думаем, что идентичность – это нечто, находящееся внутри человека, как правило, возможности для беседы пересочинения (восстановления авторской позиции) оказываются ограниченными. Если вы считаете, что человек совершает поступки в силу неких внутренних качеств, например, «силы воли», «сострадательности», «решимости», бывает сложно решить, какой вопрос задать дальше. Хотя мы не исключаем возможности разговора о внутренне присущих человеку силах, ресурсах или качествах, но как только они упоминаются как нечто позитивное в жизни человека, мы стараемся проследить историю возникновения и развития этих качеств, выяснить, как они стали значимыми для собеседника, разместить их внутри сюжетной линии истории и связать их с его ценностями, надеждами и добровольно взятыми на себя обязательствами.
Мы всегда заинтересованы в том, чтобы предложить людям побеседовать о собственной идентичности в терминах интенциональных состояний, поскольку в результате становится более возможным выстроить историю. Прояснив какие именно ценности, надежды, мечты руководят поступками человека, мы всегда получаем возможность проследить их историю, связать с надеждами и мечтами других людей и попробовать предсказать, какие действия могут последовать из этих добровольных обязательств. Интенциональные категории идентичности включают:
• намерения, цели и смыслы;
• ценности и убеждения;
• надежды и мечты;
• руководящие жизненные принципы;
• добровольно взятые на себя обязательства, приверженности, обещания.
То, как мы контактируем с нашими добровольно взятыми на себя обязательствами, смыслами, убеждениями, ценностями и мечтами, формирует наши действия и образ жизни. Когда мы предлагаем людям задуматься об этих интенциональных состояниях и привязать их к альтернативным сюжетным линиям, созданным из уникальных эпизодов, возникает плодородная почва для бесед пересочинения (восстановления авторской позиции).
Майкл Уайт описывает «иерархию» этих интенциональных состояний (White, 2003b). Похоже, что людям оказывается проще говорить об интенциональных состояниях, если мы начинаем с вопросов
• какие намерения и смыслы, цели придали облик определенному поступку;
• какие ценности и убеждения поддерживают эти намерения и цели;
• какие мечты и надежды связаны с этими ценностями;
• какие руководящие жизненные принципы отражены в этих надеждах и мечтах;
• и, наконец, каковы добровольно взятые на себя обязательства, что люди готовы отстаивать в жизни.
При такой перспективе каждый уровень охватывает предшествующий и несколько расширяет его. Существует значительная разница между намерением, повлиявшим на поступок в конкретной ситуации, с одной стороны, и озвучиванием своего кредо, своих жизненных задач, того, что человек в жизни готов отстаивать – с другой. Чем выше по этой лесенке мы поднимаемся по направлению к добровольно взятым на себя обязательствам, тем более насыщенной становится альтернативная история. Если человек может четко проговорить свои жизненные принципы и то, что он готов отстаивать в жизни, повышается вероятность понимания, какие шаги ему нужно предпринять в будущем, чтобы действовать в соответствии с этими добровольно взятыми на себя обязательствами.
Для нас, терапевтов, беседы пересочинения также важны. В нижеследующем примере Жукен недавно столкнулся с чувством «отсутствия уверенности» в своих умениях как терапевта. На консультации в рамках супервизии были прослежены вначале некоторые из последствий этой проблемы, включающие сомнения Жукена в том, готов ли он продолжать заниматься этой работой. Также были рассмотрены моменты, когда проблема присутствует в наибольшей полноте.
Оказалось, что определенные институциональные практики (например, требование провести определенное количество сессий в течение рабочего дня, некоторые способы обсуждения на совещаниях людей, обращавшихся в центр психического здоровья) были триггерами, «спусковыми крючками», усиливавшими чувство «отсутствия уверенности» Жукена в его способностях консультанта. Выяснилось, что он размышлял о возможной смене работы, потому что не понимал, достаточно ли помощи может предложить тем, кто к нему обращается.
На той же самой консультации в рамках супервизии было выявлено несколько фактов, противоречивших этой проблемной истории. В контексте своей работы Жукен был уверен только в одном: он знал, что уделяет людям достаточно времени и внимания. Жукен мог привести довольно много примеров – из недавнего и из более давнего прошлого, — когда он, как говорится, «прошел лишнюю милю» вместе с теми, с кем работал. Он также смог рассказать о нескольких случаях, когда он получал обратную связь от тех, с кем работал: они очень высоко ценили его спокойствие и размеренный стиль ведения консультаций.
В то время как некоторые институциональные практики заставили Жукена думать, что он, должно быть, недостаточно хороший консультант из-за недостатка навыков — на этой консультации стало развиваться альтернативное понимание. Оно заключалось в том, что объем времени, затраченный Жукеном общение с людьми, обращающимися за помощью, связан с конкретными идеями и убеждениями Жукена о том, что значит «быть терапевтом». Постепенно Жукен сформулировал альтернативную историю своей идентичности как терапевта – историю о «человеке, умеющем хорошо слушать».
Были заданы нижеследующие вопросы, направленные на укрепление этой истории, чтобы Жукен смог прояснить для себя, что именно он отстаивает в своей работе. Супервизор исходил из предположения, что это в дальнейшем даст Жукену возможность принимать более ясные решения в отношении своей работы и карьеры. Эти вопросы были сформулированы под влиянием представлений об иерархии интенциональных состояний.
Супервизор: Когда ты думаешь о том, чтобы быть «человеком, умеющем хорошо слушать», как бы ты хотел использовать это качество в своей работе? Что бы ты хотел с этим делать? (Это опишет намерения или цель Жукена)
Жукен: Ну, я бы хотел использовать умение хорошо слушанть, чтобы гарантировать, что человек, с которым я разговариваю, чувствует себя услышанным.
Супервизор: Почему для тебя важно, чтобы люди чувствовали себя услышанными? Что для тебя в этом ценно? (это опишет нам ценность)
Жукен: Думаю, мне важно, чтобы они чувствовали себя услышанными, потому что я хочу, чтобы они знали, что я в них верю. И еще думаю, что хорошо слушать людей – знать проявлять к ним уважение.
Супервизор: Какие мечты и надежды у тебя есть в отношении твоей работы с людьми, с учетом того, что ты веришь в них и относишься к ним уважительно? (мечты и надежды)
Жукен: Я надеюсь, что если люди почувствуют, что я верю в них и отношусь к ним уважительно, они начнут больше верить сами в себя.
Супервизор: Когда ты сейчас думаешь о надежде на то, что люди смогут больше верить в себя, какие твои важные жизненные принципы это отражает? (жизненные принципы)
Жукен: Думаю, что я всегда считал, что у каждого человека должно быть право и возможность верить в себя.
Супервизор: Как тебе кажется, что ты отстаиваешь в своей работе, стремясь действовать в соответствии с принципом «у каждого должна быть возможность верить в себя»? (это опишет нам добровольно взятые на себя обязательства)
Жукен: Я отстаиваю возможность для людей почувствовать, что их уважают и в них верят, и что у каждого есть такое право.
Когда Жукен озвучил для себя, что именно он готов отстаивать в своей работе, он вновь задумался о своем рабочем процессе и о той организации, в которой он работает. В дальнейших беседах он смог более четко определить для себя те эпизоды и способы взаимодействия, благодаря которым его работа соответствовала тому, чтобы у людей был шанс почувствовать, что их уважают и в них верят, и в каких случаях — не соответствовала этому принципу. Во время совещания с коллегами по работе они обсудили эти моменты и смогли начать предпринимать небольшие шаги, способствовавшие большей гибкости в работе с теми, кто находится под их попечением.
Жукен также решил, что будет высказывать свой протест во время совещаний каждый раз, когда сочтет, что способы обсуждения людей, обращающихся за помощью, не соответствуют его принципу уважительного отношения. Когда Жукен смог сформулировать и озвучить свои добровольно взятые на себя обязательства, ему стало легче определить, что же он хочет делать. Это также существенным образом обогатило его представления о том, что значит «уметь слушать». В результате это качество оказалось для него связано с добровольно взятыми на себя обязательствами более широкого масштаба.
Пересочинение истории о «недостатке уверенности» в историю о «человеке, умеющем слушать» и придерживающемся уважительного отношения, существенно изменило понимание Жукеном его работы и, соответственно, способов его взаимодействия с людьми в качестве консультанта.
5. Как пересочинение (восстановление авторской позиции) соотносится с другими нарративными идеями и практиками?
Экстернализующие беседы часто (но, конечно, не всегда) являются первым шагом в работе, так как дают нам возможности говорить о проблеме и проблемной истории и помогают нам отделить проблему от идентичности человека. Например, только в разговоре о последствиях «Беспокойства» в жизни Трейси (см. выше) она смогла отделить восприятие себя от идеи, что она «плохая мать». Вместо этого она начала видеть, что Беспокойство оказывало существенное влияние на ее жизнь и на жизнь ее детей и что она делала все ей доступное и возможное, чтобы справиться с Беспокойством. Экстернализующие беседы включают в себя называние проблемы (как отдельной от человека), исследование последствий проблемы в разных областях жизни человека, а также прослеживание историй возникновения и развития проблемы в жизни человека. Это позволяет разместить проблему в сюжетной линии истории. Данный процесс проясняет, что проблема не располагается «внутри» человека. Вместо этого, мы полагаем, что проблема развивалась с течением времени под влиянием различных факторов. Например, экстернализующие беседы играют ключевую роль в признании того, что проблема часто возникает под влиянием более широких отношений власти (классовых, культурных, гендерных, связанных с сексуальной идентичностью и т.д.). Размещение экстернализованной проблемы в сюжетной линии истории бывает освобождающим. В ситуации Трейси, Беспокойство стало влиять на ее жизнь после разрыва отношений, в которых мужчина становился все более агрессивным, и когда она стала единственным человеком, отвечающим за детей, а ее мать временно уехала из города. Озвучивание и проговаривание подобной сюжетной линии позволило Трейси перестать считать себя «невротичкой» и вместо этого дало ей возможность воспринять проблему как нечто внешнее по отношению к себе, нечто, обладающее конкретной историей и более широким контекстом.
Подобные экстернализации часто являются фоном и основой для бесед пересочинения. Часто только после того, как проблема экстернализована и тщательно изучена, становятся заметными и значимыми уникальные эпизоды – события и интенциональные категории, противоречащие доминирующим историям в жизни людей.
По мере того как попеременное спрашивание развивает ландшафт действия и ландшафт идентичности предпочитаемой истории, возникают и другие точки входа для дальнейшего насыщения, уплотнения и укрепления предпочитаемой истории. Этот процесс может принимать различные формы: восстановление участия, использование документов и письм, а также практик работы с внешними свидетелями – все эти приемы могут быть крайне полезными.
Часто недостаточно просто назвать альтернативную историю. Даже когда она создана из связанных воедино ключевых уникальных эпизодов, она может оставаться очень хрупкой и уязвимой. Например, история Мэри о том, чтобы «вернуть себе свои отношения и свою жизнь», может быть легко поколеблена, если случится событие, снова возрождающее Тревогу. Историю Трейси о «надеждах на лучшую жизнь» может затмить переживание неудачи, если какой-то посторонний человек начнет критиковать ее практики родительства. Истории Жукена о том, что он «умеет слушать» и придерживается принципа уважительного отношения к людям, может угрожать событие на работе, где им овладеет «недостаток уверенности».
Беседы, направленные на восстановление участия (White, 1997; Russell & Carey, 2002), – один из способов уплотнить и укрепить предпочитаемую историю. При этом терапевт будет задавать примерно такие вопросы:
• Трейси, есть ли в твоей жизни кто-то, кто не удивился бы, услышав, как ты говоришь о том, что тебе важно хранить надежду?
• Есть ли кто-то, кто признает, поймет и оценит, что твоя приверженность надежде значит для тебя?
• Был ли кто-то, кто познакомил тебя с идеей о том, что можно хранить надежду на иное будущее?
• Если такой человек был, как тебе кажется, почему он выбрал именно тебя, чтобы поделиться с тобой этим уроком?
• Что, как тебе кажется, этот человек увидел в тебе и понял, что ты справишься с тем, чтобы всю жизнь нести это добровольно взятое на себя обязательство?
• Осуществляла ли ты в прошлом, при этом человеке, какие-то действия, которые дали ему понятьчто это добровольно взятое на себя обязательство было важно для тебя еще тогда?
• Что, как ты думаешь, возможность поделиться с тобой этим добровольно взятым на себя обязательством могла значить для этого человека?
• Что бы могло значить для этого человека, если бы видел, как ты сейчас предпринимаешь эти действия, как, несмотря на все влияние Беспокойства, ты находишь способ признавать свою приверженность любви и заботе и хранить надежду на то, что жизнь твоих детей может быть иной?
• Если бы этот человек был сейчас рядом с нами, как тебе кажется, что бы он мог сказать?
• Как именно он мог бы это сказать?
• Может быть, можно найти какой-то способ хранить и удерживать присутствие этого значимого человека рядом в ближайшем будущем?
Эти беседы, направленные на восстановление участия, привносят точку зрения тех людей, которые могут способствовать дальнейшему развитию альтернативной истории, в данном случае – истории о том, чтобы хранить надежду. Они объединяют и связывают эту новую историю идентичности, созданную в соавторстве, с ощущением исторической преемственности, а также с историями жизни других людей. Нарративная практика основывается на убеждении, что наше представление о себе социально сконструировано и существует в отношениях с другими людьми.
Еще один способ вовлекать других людей в процесс насыщенного описания предпочитаемых историй – использование в терапевтических беседах практики работы с внешними свидетелями. Внешними свидетелями могут быть друзья и/или родственники человека, с которым ведется работа, или другие терапевты. Избранные родственники, друзья, знакомые, сверстники могут сыграть очень важную роль в процессе пересочинения (восстановления авторской позиции).
Например, Жукен мог бы сказать, что именно старшая сестра научила его тому, что значит «уметь слушать». Если это так, у нас может быть возможность пригласить сестру Жукена на следующую терапевтическую сессию. И тогда мы можем расспросить Жукена о его принципе быть «человеком, умеющем слушать», и о том, чего он стремится достичь в своей работе. А его сестра может откликнуться и рассказать, что это значит для нее – что из их отношений с Жукеном произросло нечто такое, что продолжает значимым образом влиять на его жизнь.
Ключевым моментом в этой работе является поиск и привлечение поддерживающей аудитории, которая может засвидетельствовать и подтвердить подлинность предпочитаемых историй. Если, например, сестра Жукена не может придти, вероятно, мы сможем собрать команду других терапевтов, чтобы они были внешними свидетелями и предложили бы свой отклик: рассказали бы о том, что это значит для них как терапевтов услышать о приверженности Жукена определенным ценностям, и о том, как его история может повлиять на их собственную практику. Подобного рода церемонии признания самоопределения могут очень сильно изменить жизнь человека, способствуя богатству и насыщенности альтернативных историй и их влиянию на жизнь человека, соответственно.
Проблемам зачастую очень хорошо удается отделить и изолировать человека от других, поэтому один из ключевых моментов пересочинения состоит в том, чтобы открыть пространство для сопричастности и восстановления связей. Это означает, что другие люди играют жизненно важную роль в пересочинении историй тех, с кем ведется работа.
Иногда терапевтические письма и документы могут быть написаны совместно с человеком, с которым ведется работа, и потом представлены другим людям, например, друзьям и родственникам. Подобные письма и документы могут сообщить окружающим, что происходит в жизни обратившегося за консультацией, какие шаги он предпринимает, чтобы жить предпочитаемой жизнью. В то же самое время эти же письма и документы могут обеспечить поддержку самому человеку в промежутках между терапевтическими сессиями. Человек может вновь и вновь перечитывать их, и это тоже становится частью процесса пересочинения (восстановления авторской позиции).
6. Как узнать, достаточно ли уже проведено пересочинения?
Если последствия проблемной истории больше не определяют жизнь человека – это знак, что альтернативная, предпочитаемая история идентичности начинает укрепляться в его жизни. На это же указывают случаи, когда человек предпринимает новые действия, которые он считает связанными с предпочитаемой историей. Но даже когда эти инициативы многообразны и многочисленны и воздействие проблемной истории сходит на нет, важно подготовиться к возможным попыткам проблемы вернуться и «взять реванш». Возможность заранее подготовиться и спланировать, что можно делать в подобных обстоятельствах, также снижает риск переживания разочарования или провала.
Важно отметить, что пересочинение происходит не только в кабинете терапевта. Мы все постоянно сочиняем и пересочиняем истории, формирующие нашу жизнь. Беседы пересочинения направлены на создание возможностей для порождения альтернативных, предпочитаемых историй идентичности. Когда они конструируются совместно (в сотрудничестве терапевта с человеком, обращающимся за помощью, и с внешними свидетелями), человек, с которым ведется работа, получает основу для далнейшего связывания воедино событий и смыслов в контексте этой новой истории.
Например, продолжая работать консультантом, Жукен будет более активно осознавать, в какой степени на его поступки влияет принцип уважительного отношения и «умение слушать». Он будет стремиться оттачивать свои умения и объединяться с другими людьми, чтобы влиять на свой рабочий контекст. Мы как терапевиы должны во время консультаций сделать достаточно (возможно, привлекая внешних свидетелей, используя документы и практики восстановления участия), чтобы человек получал поддержку в своем собственном пересочинении – за пределами кабинета терапевта.
Мы все постоянно сочиняем, пересочиняем и редактируем истории своей жизни. Это происходит не в изоляции, но в постоянном обсуждении с другими людьми, окружающими нас, и в том культурном контексте, внутри которого мы живем. Терапевтические беседы тоже являются частью этого контекста. Они представляют собой возможность намеренного и сфокусированного пересочинения, которое потом может быть вынесено в более широкий контекст и продолжено в жизни людей.
То есть, в каком-то смысле, пересочинение не прекращается никогда. Это один из непрерывных процессов нашей жизни, жизни каждого человека.
7. Есть ли какие-то сложности, о которых важно знать, проводя беседы пересочинения? Если такие сложности есть, как лучше всего вести себя при их возникновении?
Что же это была бы за работа, если бы в ней не было сложностей? Мы попросили нескольких практикующих специалистов честно поделиться с нами тем, каковы самые существенные сложности, с которыми они сталкиваются при проведении бесед пересочинения. Ниже мы приведем некоторые из их ответов и предложений, как можно справляться с этими сложностями:
• Работа в со-авторстве
Одна из самых больших сложностей для меня – это поиск гарантии, что я не навязываю человеку, который пришел на консультацию, свое представление о том, что могло бы быть хорошей альтернативной историей. Меня всегда очень беспокоит моя властная позиция как терапевта. Мне не кажется, что это беспокойство вообще когда-то исчезнет, я думаю, что оно и не должно исчезать. У меня, однако, возникли некоторые идеи, как сделать так, чтобы оно не слишком мешало работать. Я считаю важным признавать, что эта работа подразумевает совместное авторство. Я, терапевт, вовлечен в этот процесс посредством задавания вопросов и выделением внимания определенным событиям. Но я не являюсь первичным автором этих альтернативных историй. Задавая вопросы, я предлагаю человеку самому стать тем, кто истолковывает опыт своей жизни. Истолковывать, интерпретировать, что важно, что является предпочитаемым, — не моя задача. Мне кажется, что я, чтобы сохранить совместное авторство, еще постоянно подвергаю сомнению любые мои возможные домыслы: не делаю ли допущений о том, чего этот человек хочет от своей жизни? Предполагаю ли я, что вот это конкретное событие должно было быть для этого человека важным?
• Говорить о проблемах
Для меня оказалось важным напоминать себе, что беседы пересочинения не линейны, они не следуют узкому и прямому пути и не движутся все время только в одном направлении! Даже тогда, когда я думаю, что, должно быть, пора уже поговорить об альтернативной истории, может случиться сессия, когда проблемы возвращаются, и нам приходятся посвящать им больше времени. Люди, приходяшие на консультацию, часто очень страдают и переживают по поводу своей жизни и отношений. Поэтому, на самом деле, важно потратить достаточно много времени, экстернализуя проблему и исследуя ее последствия, реально признавая то воздействие, которое проблема оказывает на жизнь человека и его взаимоотношения. В подобных случаях я также стараюсь постоянно задавать вопросы о том, каким образом более широкие отношения власти влияют на ситуацию. Мне кажется, что все это дает основу для беседы пересочинения.
• Энтузиазм
Иногда я испытываю бурную радость, надежду и энтузиазм в ответ на какие-то шаги, которые люди предпринимали в своей жизни. Со временем я понял, что выражать подобный энтузиазм может быть не совсем правильно. Любое выражение энтузиазма с моей стороны размещает мой опыт и мою точку зрения в центре беседы, в то время как требуются вопросы, помогающие человеку самому исследовать, важен ли тот шаг, который он предпринял, и почему. Я понял, что энтузиазм необходимо трансформировать в хорошие вопросы. Это также важно потому, что если мы «раздуем» значимость определенного события, мы можем создать рискованную ситуацию – ненамеренно создать контекст, в котором люди будут испытывать чувство неудачи и провала, если им не удается «держать планку», соответствовать уровню этих тяжелым трудом достигнутых изменений. Сейчас я стараюсь очень внимательно слушать и записывать, какие шаги предпринимают люди. Может быть, это маленькие шажки, а может – гигантские шажищи. И одновременно я стараюсь задавать вопросы о том, что эти шаги значат для людей.
• Значимость
Иногда наиболее сложным для меня оказывается задавать вопросы, способные определить, является ли какое-то событие, которое, как кажется, противоречит проблемной истории, достаточно значимым, чтобы считаться уникальным эпизодом. Я обнаружила, что если я не задаю эти вопросы хорошо, если начинаю торопиться и «гнать» эту часть процесса, событие, которое могло бы оказаться значимым, может быть просто отброшено и забыто. Опять же, если я задаю вопросы так, что кажется, что я хочу услышать от человека, что да, это для него важно, — подобные формулировки могут быть восприняты как снисходительные или директивные! Я для себя нашлоа следующую полезную подсказку – задавать людям вопрос: а если бы вы видели, как кто-то другой в такой же ситуации поступает так же, что бы вы подумали? Иногда значимость бывает проще признать таким образом – не от первого лица. Подобный вопрос размещает человека в ином пространстве и дает ему иную точку зрения для рассмотрения собственного опыта.
• Указание на «позитив»
Когда я только начала работать, то время от времени замечала, что вместо пересочинения я просто указываю на «позитив». Я знаю, что когда мне, допустим, какие-то люди указывают на «позитив», то чувствую, что мне просто утерли нос и не выслушали. Чтобы избежать этого риска, я не просто стараюсь гарантировать, что всегда признаю реальные последствия проблемной истории, а также стараюсь вовлечь других людей в терапевтический процесс. Я всегда спрашиваю, хочет ли человек привести с собой на сессию друга, любимого, спутника жизни, родственника. Таким образом, я могу задать этому другому вопрос о том, как он понимает шаги, предпринимаемые этим человеком — что он считает значимым и почему. Это помогает децентрировать меня в этом процессе, что для меня большое облегчение. Моя задача – не указывать на «позитив», моя задача – задавать вопросы.
• Сообщать другим о развитии новой истории
Если человек активно пересочиняет историю своей идентичности, чрезвычайно важно может быть сообщить об этом другим людям. Иначе друзья и родственники могут не знать, как откликаться на новые достижения, новые поведенческие проявления и поступки человека. Для того, чтобы значимые другие были «в теме», знали, что происходит в кабинете терапевта, мы иногда проводим церемонии, ритуалы и празднества. В этих событиях реализуется признание новой истории жизни человека его социальным окружением. Человек вступает в новую историю – и у нас есть возможность пригласить других людей и привлечь их поддержку в этом процессе. В других случаях мы используем для этого же письма. В письме мы просто рассказываем, что происходит в жизни человека, и просим адресатов обращать внимание и откликаться на любые действия человека, соответствующие предпочитаемой истории.
• Напоминания
Иногда бывают сессии, когда человек, с которым я работаю, говорит в конце, что эта встреча была очень полезной. Но когда в следующий раз оказывается, что все, что произошло на прошлой сессии, будто вылетело из его памяти. Меня это некоторое время очень озадачивало, а потом я поняла, что мы не придумали никакого способа, который помог бы человеку остаться в контакте с новой историей в промежутке между сессиями. Так что теперь я стала писать тем, кто обращается на консультацию, письма, обобщающие все, о чем мы говорили на предыдущей сессии, особенно инициативы и шаги, связанные с предпочитаемой историей, или прямо на сессии создаю документ, который люди могут взять с собой домой. Эти письма и документы служат напоминаниями. Если человек их перечитывает на неделе или делится ими с другими людьми, это может очень существенно способствовать процессу пересочинения.
Ну, вот пока и все. В этой статье мы постарались представить вам некоторые практики пересочинения (восстановления авторской позиции) и идеи о том, что лежит в основе этой работы. Мы попытались сделать это, поделившись с вами историями Жермэн, Мэри, Трейси и Жукена. Представление о том, что наша жизнь складывается под влиянием историй, которые мы о ней сочиняем и рассказываем, нас очень радует и увлекает. Можно сказать, что это, фактически, основа нарративной практики.
Требуется много времени и практики, чтобы сформировались навыки расспрашивания, способствующего развитию ландшафтов действия и идентичности в предпочитаемой истории. Так же много времени и практики необходимо, чтобы сформировалось умение выявлять уникальные эпизоды и находить способы совместно с человеком сплетать их в альтернативные сюжетные линии. Истории нашей жизни очень богаты, сложны и совершенно уникальны для каждого из нас. В общем-то, именно это и способствует изяществу и красоте этой работы.
О данной статье
Мы бы хотели поблагодарить тех, кто участвовал в сборе и обработке материала, вошедшего в данную статью: Руди Кронбихлера, Марту Кампильо, Хью Фокса, Мэгги Кэри, Дэвида Денборо, Имму Льорет и Шону Рассел.
Мы хотели бы также поблагодарить тех мужчин и женщин, с которыми мы работали в терапии, и чьи идеи, взгляды и сложности были представлены в этой статье.
Литература
Bruner, J. 1986: Actual Minds, Possible Worlds. Massachusetts: Harvard University Press.
Carey, M. & Russell, S. 2002: ‘Externalising: Commonly asked questions.’ International Journal of Narrative Therapy and Community Work, No.2.
Carey, M. & Russell, S. 2003: ‘Outsider-witness practices: Some answers to commonly asked questions.’ International Journal of Narrative Therapy and Community Work, No.l.
Epston, D. 1992: ‘A proposal for re-authoring therapy: Rose’s revisioning of her life.’ In McNamee, S. & Gergen, K.J. (eds): Therapy as a Social Construction. London: Sage Publications. Republished in Epston, D. 1998: Catching up with David Epston: A collection of narrative practice-based papers. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
Epston, D. 1994: ‘Expanding the conversation.’ Family Therapy Networker, Nov/Dec. Republished in Epston, D. 1998: Catching up with David Epston: A collection of narrative practice-based papers. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
Epston, D. & White, M. 1990: Narrative Means to Therapeutic Ends. New York: W.W.Norton.
Morgan, A. 2000: What is Narrative Therapy? Adelaide: Dulwich Centre Publications.
Russell, S. & Carey, M. 2002: ‘Re-membering: Responding to commonly asked questions.’ International Journal of Narrative Therapy and Community Work, No.3.
White, M. 1995a: ‘The narrative perspective in therapy’, an interview by Bubenzer, D., West, J. & Boughner, S. In Re-Authoring Lives: Interviews and essays, pp.11-40. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
White, M. 1995b: ‘Reflecting teamwork as definitional ceremony.’ In Re-Authoring Lives: Interviews and essays, pp.172-198. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
White, M. 1997: Narratives of Therapists Lives. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
White, M. 1999: ‘Reflecting-team work as definitional ceremony revisited.’ Gecko, 2:55-82. Re-published in White M. 2000: Reflections on Narrative Practice: Essays and interviews. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
White, M. 2001a: ‘The narrative metaphor in family therapy’, an interview with Denborough, D. In Denborough, D. (ed): Family Therapy: Exploring the field’s past, present & possible futures. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
White, M. 2001b: ‘Folk psychology and narrative practice.’ Dulwich Centre Journal, No.2.
White, M. 2003b: Intensive training in narrative therapy. Dulwich Centre. Unpublished.
Рекомендуемая дополнительная литература по теме «пересочинение, восстановление авторской позиции»
Freeman, J., Epston, D. & Lobovits, D. 1997: Playful Approaches to Serious Problems. New York: W.W.Norton.
Freedman, J. & Combs, G. 1996: Narrative Therapy: The social construction of preferred realities. New York: W.W.Norton.
Payne, M. 2000: Narrative Therapy: An introduction for counsellors. London: SAGE Publications.