киса воробьянинов огурцы соленые однако
Почему Воробьянинов возмущался в ресторане и сколько на наши деньги стоили блюда
Телячьи котлеты — два двадцать пять, филе — два двадцать пять, сосиски — рубль двадцать пять.
Всё началось с того, что Ипполит Матвеевич решил пригласить Лизу в образцовую столовую МСПО «Прагу». Сам Остап Бендер считал, что это лучшее место в Москве. Но после того как Киса Воробьянинов изучил меню, он пришёл в бешенство. Давайте попробуем прикинуть, на самом ли деле в заведении было так дорого или старик просто чудил.
Чтобы сориентироваться в ценах, посмотрим на зарплату инженера Эрнеста Павловича Щукина. Он работал на заводе «Электролюстра» и получал 200 рублей. По меркам того времени Щукин хорошо зарабатывал. Миллионер Корейко горбатился за 46 рублей. Средняя же зарплата была около 70 рублей в месяц.
Воробьянинов заказал две порции сосисок, водку и два солёных огурца. Когда ему принесли чек, он причитал: «Девять рублей двадцать копеек? Может быть, вам ещё дать ключ от квартиры, где деньги лежат?»
Итого, Ипполит и его спутница наели на девять рублей, двадцать копеек. А значит, зажиточный Щукин мог позволить себе лишь двадцать походов в ресторан со своей женой в месяц, при этом он потратил бы всю зарплату. Корейко же, если запретить ему залезать в свой чемоданчик, вообще, мог посетить «Прагу» лишь пять раз, при условии, что есть он будет не один.
Чтобы получить более точные цены, можно попробовать провести ещё один расчёт — через доллар. В конце двадцатых курс доллара составлял почти два рубля. Покупательная способность американской валюты, по данным Федерального бюро статистики труда США, была в пятнадцать раз выше, чем сегодня.
А значит, телячья котлета стоила 1,12 долларов. Умножим на увеличившуюся покупательную способность — будет 17 сегодняшних долларов или 1200 рублей. Цена же сосиски составила бы 700 рублей.
С одной стороны — дорого, с другой — Остап Бендер ведь предупреждал, что это лучшее место в Москве.
Киса Воробьянинов
— Господа! Неужели вы будете нас бить?
— Ещё как!
Держите его! Он украл нашу колбасу!
— Почем у вас огурцы солёные?
— Пятак!
— Ну, хорошо, дайте, два!
— Я думаю, торг здесь неуместен!
Месье, же не манж па сис жур. Гебен мир зи битте этвас копек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы.
Это май-баловник, это май-чародей веет свежим своим опахалом.
— Никогда ещё Воробьянинов не протягивал руку…
— Так протянете ноги, старый дуралей!
Цитаты о Воробьянинове [ править ]
Киса Воробьянинов настолько хорош и выразителен сам по себе, что мысль о его вторичности кажется неуместной. Даже если он с кого-то и списан, трудно представить, чтобы оригинал мог соперничать в бессмертии с отцом русской демократии. Между тем в бессмертии-то как раз ― запросто. Эмигрант Василий Шульгин ― Воробьянинов-первый ― прожил 98 лет, скончался в Советском Союзе и «Двенадцать стульев», несомненно, читал, как в свое время читала, веселясь, вся русская эмиграция (и даже Набоков в «Тяжелом дыме» назвал роман «потрафившим душе»). Но именно детали, невероятные подробности подлинного визита и, главное, сама фигура прототипа, тайно пришедшего через границу и ― о Боже! ― тайно ушедшего назад в Европу, мешает всей этой истории скромно таиться в чащобе комментаторских частностей. И Юрий Щеглов, автор классического комментария к романам (первое издание ― Вена, 1990― 1991), и его предшественники и последователи тщательно разобрались в перекличке двух травелогов ― «Двенадцати стульев» (осень 1927) и «Трех столиц» (январь 1927) ― и не оставили никаких сомнений в многочисленных заимствованиях Ильфа и Петрова у эмигрантского лазутчика. Но главные вопросы ― по-прежнему без ответа: а зачем заимствовали? Не хватило своей фантазии? Намеревались повеселить читателя буквальной, покадровой перекличкой? [1]
Же не манж па сис жур
Цитата из романа «Двенадцать стульев» (1927 г.) советских писателей Ильи Ильфа (1897 – 1937) и Евгения Петрова (1903 – 1942), глава 39 (часть 3).
Эти слова означают на французском языке «Господа, я не ел шесть дней» (Je ne mange pas six jours, франц.).
С этими словами Киса Воробьянинов [ 1 ] просил милостыню:
Остап задумчиво обошел кругом Ипполита Матвеевича.
— Снимите пиджак, предводитель, поживее, — сказал он неожиданно.
Остап принял из рук удивленного Ипполита Матвеевича пиджак, бросил его наземь и принялся топтать пыльными штиблетами.
— Что вы делаете? — завопил Воробьянинов. — Этот пиджак я ношу уже пятнадцать лет, и он все как новый!
— Не волнуйтесь! Он скоро не будет как новый! Дайте шляпу! Теперь посыпьте брюки пылью и оросите их нарзаном. Живо!
— Ипполит Матвеевич через несколько минут стал грязным до отвращения.
— Теперь вы дозрели и приобрели полную возможность зарабатывать деньги честным трудом.
— Что же я должен делать? — слезливо спросил Воробьянинов.
— Французский язык знаете, надеюсь?
— Очень плохо. В пределах гимназического курса.
— Гм. Придется орудовать в этих пределах. Сможете ли вы сказать по-французски следующую фразу: «Господа, я не ел шесть дней»?
— Мосье, — начал Ипполит Матвеевич, запинаясь, — мосье, гм, гм. же не, что ли, же не манж па. шесть, как оно, ен, де, труа, катр, сенк, сис. сис. жур. Значит — же не манж па сис жур!
— Ну и произношение у вас, Киса! Впрочем, что от нищего требовать. Конечно, нищий в европейской России говорит по-французски хуже, чем Мильеран. Ну, Кисуля, а в каких пределах вы знаете немецкий язык?
— Зачем мне это все? — воскликнул Ипполит Матвеевич.
— Затем, — сказал Остап веско, — что вы сейчас пойдете к «Цветнику», станете в тени и будете на французском, немецком и русском языках просить подаяние, упирая на то, что вы бывший член Государственной думы от кадетской фракции. Весь чистый сбор поступит монтеру Мечникову. Поняли?
Ипполит Матвеевич мигом преобразился. Грудь его выгнулась, как Дворцовый мост в Ленинграде, глаза метнули огонь, и из ноздрей, как показалось Остапу, повалил густой дым. Усы медленно стали приподниматься.
— Ай-яй-яй, — сказал великий комбинатор, ничуть не испугавшись. — Посмотрите на него. Не человек, а какой-то конек-горбунок.
— Никогда, — принялся вдруг чревовещать Ипполит Матвеевич, — никогда Воробьянинов не протягивал руку.
— Так протянете ноги, старый дуралей! — закричал Остап. — Вы не протягивали руки?
— Как вам понравится этот альфонсизм? Три месяца живет на мой счет! Три месяца я кормлю его, пою и воспитываю, и этот альфонс становится теперь в третью позицию и заявляет, что он. Ну! Довольно, товарищ! Одно из двух: или вы сейчас же отправитесь к «Цветнику» и приносите к вечеру десять рублей, или я вас автоматически исключаю из числа пайщиков-концессионеров. Считаю до пяти. Да или нет? Раз.
— Да, — пробормотал предводитель.
— В таком случае повторите заклинание.
— Месье, же не манж па сис жур. Гебен мир зи битте этвас копек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы.
Ипполит Матвеевич повторил.
— Ну, хорошо. У вас талант к нищенству заложен с детства. Идите. Свидание у источника в полночь. Это, имейте в виду, не для романтики, а просто вечером больше подают.»
Фраза «Же не манж па сис жур» в кино
Киса Воробьянинов (актер Сергей Филиппов) просит милостыню 
Примечания
↑ 1) — Ипполит Матвеевич Воробьянинов, герой романа «Двенадцать стульев» (1927 г.). До революции 1917 года Киса Воробьянинов был уездным предводителем дворянства. В революцию был лишен своего состояния и эмигрировал за границу. Но позже он вернулся в Россию, чтобы заполучить драгоценности, зашитые в стул. На момент событий романа Воробьянинову было 52 года (1875 года рождения).
Двенадцать стульев
Илья Ильф
– Однако, – пробормотал он, – телячьи котлеты два двадцать пять, филе – два двадцать пять, водка – пять рублей.
– За пять рублей большой графин-с, – сообщил официант, нетерпеливо оглядываясь.
«Что со мной? – ужасался Ипполит Матвеевич. – Я становлюсь смешон».
– Вот, пожалуйста, – сказал он Лизе с запоздалой вежливостью, – не угодно ли выбрать? Что вы будете есть?
Лизе было совестно. Она видела, как гордо смотрел официант на ее спутника, и понимала, что он делает что-то не то.
– Я совсем не хочу есть, – сказала она дрогнувшим голосом, – или вот что… Скажите, товарищ, нет ли у вас чего-нибудь вегетарианского?
Официант стал топтаться, как конь.
– Вегетарианского не держим-с. Разве омлет с ветчиной?
– Тогда вот что, – сказал Ипполит Матвеевич, решившись. – Дайте нам сосисок. Вы ведь будете есть сосиски, Елизавета Петровна?
– Так вот. Сосиски. Вот эти, по рублю двадцать пять. И бутылку водки.
– В графинчике будет.
– Тогда большой графин.
Работник нарпита посмотрел на беззащитную Лизу прозрачными глазами.
– Водку чем будете закусывать? Икры свежей? Семги? Расстегайчиков?
В Ипполите Матвеевиче продолжал бушевать делопроизводитель загса.
– Не надо, – с неприятной грубостью сказал он. – Почем у вас огурцы соленые? Ну, хорошо, дайте два.
Официант убежал, и за столиком снова водворилось молчание. Первой заговорила Лиза:
– Я здесь никогда не была. Здесь очень мило.
– Да-а, – протянул Ипполит Матвеевич, высчитывая стоимость заказанного.
«Ничего, – думал он, – выпью водки – разойдусь. А то, в самом деле, неловко как-то».
Но когда выпил водки и закусил огурцом, то не разошелся, а помрачнел еще больше. Лиза не пила. Натянутость не исчезала. А тут еще к столику подошел усатый человек и, ласкательно глядя на Лизу, предложил купить цветы.
Ипполит Матвеевич притворился, что не замечает усатого цветочника, но тот не уходил. Говорить при нем любезности было совершенно невозможно.
На время выручила концертная программа. На эстраду вышел сдобный мужчина в визитке и лаковых туфлях.
Ипполит Матвеевич пил водку и молчал. Так как Лиза не пила и все время порывалась уйти домой, надо было спешить, чтобы успеть выпить весь графин.
Когда на сцену вышел куплетист в рубчатой бархатной толстовке, сменивший певицу, известную в Марьиной Роще, и запел:
Как будто ваш аппендицит
От хожденья будет сыт,
Ипполит Матвеевич уже порядочно захмелел и, вместе со всеми посетителями образцовой столовой, которых он еще полчаса тому назад считал грубиянами и скаредными советскими бандитами, захлопал в такт ладошами и стал подпевать:
Он часто вскакивал и, не извинившись, уходил в уборную. Соседние столики его уже называли дядей и приваживали к себе на бокал пива. Но он не шел. Он стал вдруг гордым и подозрительным. Лиза решительно встала из-за стола.
– Я пойду. А вы оставайтесь. Я сама дойду.
– Нет, зачем же? Как дворянин, не могу допустить! Сеньор! Счет! Ха-мы.
На счет Ипполит Матвеевич смотрел долго, раскачиваясь на стуле.
– Девять рублей двадцать копеек? – бормотал он. – Может быть, вам еще дать ключ от квартиры, где деньги лежат?
Кончилось тем, что Ипполита Матвеевича свели вниз, бережно держа под руки. Лиза не могла убежать, потому что номерок от гардероба был у великосветского льва.
В первом же переулке Ипполит Матвеевич навалился на Лизу плечом и стал хватать ее руками. Лиза молча отдиралась.
– Слушайте! – говорила она. – Слушайте! Слушайте!
– Поедем в номера! – убеждал Воробьянинов.
Лиза с силой высвободилась и, не примериваясь, ударила покорителя женщин кулачком в нос. Сейчас же свалилось пенсне с золотой дужкой и, попав под квадратный носок баронских сапог, с хрустом раскрошилось.
Лиза, захлебываясь слезами, побежала по Серебряному переулку к себе домой.
Шумел, бежал Гвадалквивир.
Ослепленный Ипполит Матвеевич мелко затрусил в противоположную сторону, крича:
Потом он долго плакал и, еще плача, купил у старушки все ее баранки, вместе с корзиной. Он вышел на Смоленский рынок, пустой и темный, и долго расхаживал там взад и вперед, разбрасывая баранки, как сеятель бросает семена. При этом он немузыкально кричал:
Затем Ипполит Матвеевич подружился с лихачом, раскрыл ему всю душу и сбивчиво рассказал про бриллианты.
– Веселый барин! – воскликнул извозчик.
Ему казалось, что он умирает. Болел позвоночник, ныла печень, а на голову, он чувствовал, ему надели свинцовый котелок. Но ужаснее всего было то, что он решительно не помнил, где и как он мог истратить такие большие деньги.
Остап долго и с удивлением рассматривал измочаленную фигуру Ипполита Матвеевича, но ничего не сказал. Он был холоден и готов к борьбе.
Аукционный торг открывался в пять часов. Доступ граждан для обозрения вещей начинался с четырех. Друзья явились в три и целый час рассматривали машиностроительную выставку, помещавшуюся тут же рядом.
– Похоже на то, – сказал Остап, – что завтра мы сможем уже при наличии доброй воли купить этот паровозик. Жалко, что цена не проставлена. Приятно все-таки иметь собственный паровоз.
Кто вы, Киса Воробьянинов? Тайны слов.
Процитируем фрагмент текста из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова
«Двенадцать стульев» (написан в 1927 г., впервые опубликован в 1928 г.):
«— Послушайте, — сказал вдруг великий комбинатор, — как вас звали в детстве?
— А зачем вам?
— Да так! Не знаю; как вас называть. Воробьяниновым звать вас надоело,
а Ипполитом Матвеевичем слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?
— Киса, — ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.
— Конгениально!»
Предлагаю вам свою версию происхождения этого прозвища.
Это своеобразная аббревиатура указывающая на отца и авторов романа.
Расшифруем её для любознательных читателей:
И ещё про Кису, так просто мы его не отпустим:
Киса Воробьянинов = КВ = Катаев Влентин (находка аббревиатуры Владимир Павлов).
Мистифицировать так мистифицировать!
Петров и Ильф привлекли к авторству или к соавторству
своего знакомца по «Гудку» Михаила Булгакова.
Конгениально, товарищи, конгениально.
УЕЗДНЫЙ ПРЕДВОДИТЕЛЬ КОМАНЧЕЙ
Кисой Остап не ограничился!
Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову Бендер, как ордена на мундир,
«вешал» и другие прозвища: «фельдмаршал», «уездный предводитель команчей».
В связи с последним прозвищем возникает вопрос: почему авторы или автор из многих
названий индейских племён (чероки, апачи, могикане. ) выбрали именно команчей?!
Не думаю, чтобы Ильф и Петров пошли на такую эквилибристику.
А для Булгакова такая рискованная шутка вполне характерена.
Опыт у писателя уже был:
Михаил Афанасьевич несколько своих фельетонов в «Гудке» по-хулигански подписал:
Г.П. Ухов, Герасим Петрович Ухов.
В ГПУ-НКВД расшифровали эти подписи или нет точно сказать вам пока не могу.
Любознательный читатель спросит:
— А почему «предводитель команчей» был «уездным»?
Ответ прост:
— Потому, что все три писателя не были коренными москвичами,
они приехали в столицу из Одессы.
Работа над ней продолжается
и она когда-нибудь будет
опубликована.