конец романа собор парижской богоматери
Краткое содержание Собор Парижской Богоматери Гюго
Действие романа разворачивается в Париже. Началось все с того что лет шестнадцать назад молоденькая девушка у которой была прелестная дочка доверилась цыганке и ненадолго отлучилась. Когда же молодая женщина вернулась вместо, красавицы дочки лежало завернутое в тряпки чудовище. Бедная мать, проклиная себя и цыган, помешалась умом. Квазимодо так назвали подкидыша, она отнесла к Собору и оставила там, сама же добровольно стала затворницей «Крысиной Норы». Над мальчиком сжалился священник и вырастил его, а маленькая Эсмеральда выросла у цыган.
Дети подросли и встретились на празднике возле Собора. Эсмральда выросшая среди цыган прекрасно танцевала и показывала разные шутки с помощью козочки. Квазимодо к этому времени стал звонарем, мало того что он был ужасен ко всему прочему он еще и оглох. Праздник закончился плохо не только для этих молодых людей, но и для Гренгуара, который ничего не смог заработать и пропал бы не приди к нему на выручку Эсмеральда. Она сжалилась над ним и заключила с ним фиктивный брак, потому что девушке нельзя терять невинность и ко всему прочему она страстно любит капитана Шеба.
Этого капитана она видела всего один раз. Это случилось пред ее замужеством. На нее напали двое мужчин, а красавец Феб спас ее. Теперь сердце юной красавицы принадлежит только ему. Одного нападавшего поймали, им оказался Квазимодо. Бедолагу приговорили к страшному наказанию, и только Эсмеральда его пожалела, когда горбун просил глоток воды. Сердце уродца растаяло, его охватила нежность к этой девушке.
Но не только звонарь влюбился безответно в красавицу, но и настоятель Собора Фролло. Это благодаря его усилиям и равнодушию капитана Феба Эсмиральду казнят. Сердце Квазимодо разрывается на части, он потерял любимую. Он не смог ее уберечь от смерти, но теперь она принадлежит только ему. Теперь он может быть с ней навечно.
Очень часто бывает, что под красотой скрывается подлая и черствая душа.
Подробный пересказ Собор Парижской Богоматери
Действие романа разворачивается во Франции в 1482 году во время великого праздника Крещения. В этот же день отмечали и день шутов. С самого утра на Гревскую площадь шли горожане, чтобы увидеть не только красочное представление, но и прибытие фландрийских послов.
Вся площадь заполнилась народом, но никого из официальных лиц не было. Горожане подняли шум. И тогда автор пьесы решил начать показ постановки. Но, актеры играли скучно, и все просто заскучали. И чтобы не поднялся бунт среди толпы, организаторы праздника устроили конкурс на лучшего шута. Среди всех выступающих предпочтение отдается Квазимодо, уродливому, глухому горбуну. И может быть, еще долго народ восторгался этим шутом, однако все устремились в центр площади, чтобы полюбоваться танцами прелестной Эсмеральды. Молодая цыганка выступает с козочкой Джали, которая благодаря дрессировке девушки отбивает точное количество времени на бубне.
И тут же толпа проносит Квазимодо, которого вместе с цыганкой бросает слова проклятия архидьякон. Но, шут, продолжает гримасничать и целует руку у него.
Поэт продолжает свои ночные прогулки по городу и оказывается в месте, где обитают обездоленные, бродяги воры. Увидев незнакомца, его приводят к королю нищих, который отдает приказ его казнить. Единственным спасением для него может быть, следующее обстоятельство: он должен стать супругом из числа этих уродливых и грязных женщин. Ему помогает Эсмеральда, которым всем известна. Она соглашается взять его в мужья. Потом молодые люди долго разговаривают о дружбе и любви, и Гренгуар пытается поцеловать девушку, но она дает понять, что не терпит таких вольностей.
Следующие страницы романа переносят нас на шестнадцать лет назад. Мы узнаем историю рождения Квазимодо. К собору Парижской Богоматери принесли мешок с ребенком безобразной внешностью. Но, священник не бросил это создание и стал ему отцом. Клод Фролло много времени отдавал образованию и воспитывал младшего брата. И когда он увидел этого брошенного ребенка, то сразу же подумал, что Жеан мог оказаться в приюте, если бы не его забота о нем. Рос Квазимодо злым, потому что все над ним подсмеивались. Священник устроил его звонарем, и звон колоколов сделал его глухим и немым.
И вот мы снова, в местах, где происходят необычайные происшествия с нашим главным героем. Наступает день, когда горбуна привязывают к столбу и наказывают за то, что он напал на проститутку. Так назвали Эсмеральду стражи порядка. Квазимодо очень больно от ударов плетьми, но никто его не жалеет, а только смеются. Одна только цыганка посочувствовала ему и напоила его водой. Шут заплакал. Он не думал, что именно она пожалеет его.
Но, Эсмеральда, влюблена в красавца Феба. И тот, решив просто позабавиться с ней, приглашает ее на свидание. Он хвастается об этом своим приятелям. Неожиданно этот разговор слышит священник, и хочет выяснить, на самом ли деле девушка такая распутная. Феб говорит ему, что Клод может прийти и удостовериться сам.
Прибыв на место, он видит, что Феб был прав, но, не разобравшись в подлинности этой любовной истории, он убивает офицера и скрывается.
Он ухаживает за ней, посвящает ей песни собственного сочинения, одаривает цветами. Однако, продолжалось это недолго. Священник, узнав, где находится Эсмеральда, вновь просит ее ответить ему любовью, но получает отказ. И он мстит ей, бросая ее в келью к женщине, которая долгое время была затворницей. Здесь же выясняется, что это-мать девушки, которой рассказали, как- будто ее дочь была увезена цыганами и убита. На самом же деле девочка оказалась жива и превратилась в обворожительную танцовщицу.
Роман учит нас быть терпимее и добрее друг к другу, и всеми силами отвергать беспощадность. Всегда надо помнить, что люди красивы не внешностью, а своей душой и сердцем.
Можете использовать этот текст для читательского дневника
Гюго. Все произведения
Собор Парижской Богоматери. Картинка к рассказу
Сейчас читают
В Москве с мамой живут два брата Чук и Гек. Их отец работает в тайге и редко приезжает к ним. Вот и этой зимой он приехать не сможет и пригласил свою семью к себе.
Данное произведение является неким симбиозом приключения и детектива. Является легкой по прочтению, а сюжет очень закрученный. А развязка очень трогательной, которая цепляет читателя до глубины души
Известный писатель Александр Исаевич Солженицын известен нам по многочисленным произведениям. Он был не просто писателем, а мастером своего дела. В его творчестве присутствуют и исторические, и автобиографические произведения.
Рассказ «Поздний час» представляет собой тоску по родине, так как именно в период его написания Бунин находился за границей.
Этот роман написал в форме писем, в которых Вертер, молодой человек описывает свои мысли, переживания. Адресованы эти послания другу Вертера, Вильгельму.
III. Конец экю, превратившегося в сухой лист
Когда бледная, хромающая Эсмеральда вернулась в зал, ее встретил общий ропот удовольствия. Со стороны публики это было чувство удовлетворенного нетерпения, которое зрители испытывают при окончании последнего антракта пьесы, когда подымается занавес и начинается финал. Со стороны судей — надежда на скорый ужин. И козочка заблеяла от радости. Она хотела побежать навстречу хозяйке, но ее привязали к скамейке.
Совсем стемнело. Свечи, количество которых не увеличили, давали так мало света, что даже стены зала не были видны. Мрак окутывал всех как бы туманом. Только едва выделялось несколько апатичных лиц судей. На противоположном конце длинного зала зрители видели неясную белую точку, выделявшуюся на темном фоне. То была подсудимая.
Она дотащилась до своего места. Шармолю, торжественно дойдя до своего, сел, затем встал и, не выказывая слишком сильного тщеславия своим успехом, сказал:
— Подсудимая во всем созналась.
— Цыганка, — заговорил председатель, — ты призналась в колдовстве, распутной жизни и убийстве Феба де Шатопера?
Ее сердце сжалось. Из темноты послышались рыдания.
— Во всем, в чем хотите, — отвечала она слабым голосом. — Только убейте меня поскорей!
— Господин прокурор церковного суда, палата готова выслушать ваше заявление.
Метр Шармолю извлек тетрадь ужасающих размеров и начал читать, жестикулируя, повышенным тоном стряпчего латинскую речь, где все доказательства обвинения были нагромождены на цицероновских перифразах и сопровождались цитатами из Плавта, его любимого комика. Очень сожалеем, что не можем предложить читателю этого замечательного документа. Оратор читал его весьма оживленно и еще не успел окончить вступление, как уже пот капал у него с лица, а глаза вылезли из орбит.
Вдруг на самой середине периода он остановился, и его взгляд, обыкновенно довольно добродушный и даже глуповатый, стал метать молнии.
— Господа! — вскричал он уже по-французски, так как этого не было в тетради. — Сатана настолько замешан во всем этом деле, что вот он сам присутствует при наших прениях и передразнивает королевский суд. Взгляните.
Говоря это, он указал на козочку, которая, видя жесты Шармолю, действительно подумала, что ей следовало подражать ему. Она присела на задние ноги, а передними и бородатой головкой старалась, насколько возможно, повторять патетические движения прокурора церковного суда, Если читатель помнит, это был один из ее талантов. Этот инцидент, это последнее доказательство произвело огромный эффект. Козе связали ноги, и королевский прокурор продолжал прерванную нить своего красноречия.
Говорил он долго, но речь была великолепна. Вот ее последняя фраза; прибавьте к ней мысленно хриплый голос и торопливую жестикуляцию метра Шармолю: «Ideo, domini, coram stryga demonstrata, crimine patente, intentione criminis existente, in nomine sanctae ecclesiae Nostrae-Dominae Parisiensis, quae est in saisina habendi omnimodurn altam et bassam justitiam in ilia hac intemerata Civitatis insula, tenore praesentium dedaramus nos requirere, primo, aliquamdam pecuniariam indemnitatem; secun-do, amendationem honorabilem ante portalium maximum No-strae-Dominae, ecclesiae cathedralis; tertio, sententiam in virtute cujus ista stryga exeunte in fluvio Secanae juxta pointam jardini regalis, executatae sint» [Итак, господа, теперь ведьма обличена, преступление доказано, преступные намерения ясны, и от имени священнослужителей собора Парижской Богоматери, которым принадлежит высшее и низшее право суда на этом незапятнанном острове Государства, мы, согласно в настоящее время действующему суду, заявляем наши требования: во-первых, присуждения к денежном)′ штрафу; во-вторых, к публичному покаянию перед главным порталом собора Парижской Богоматери; в-третьих, приговора, в силу которого эта ведьма со своей козой были бы казнены на площади, которую в просторечии именуют Гревской, или на острове реки Сены, неподалеку от королевского сада (лат.)]. Он надел шапочку и сел.
— Ох! — вздохнул Гренгуар. — Bassa latinitas! [Варварская латынь! (лат.)]
Другой человек в черной мантии встал возле обвиняемой. Это был ее адвокат. Проголодавшиеся судьи начали роптать.
— Говорите кратко, — обратился к адвокату председатель.
— Господин председатель, — начал адвокат, — так как моя подзащитная созналась в своем преступлении, то мне остается сказать только одно слово. Вот текст салического закона: «Если ведьма съела человека и уличена в том, она заплатит штраф в восемь тысяч экю, то есть штраф в двести золотых су». Угодно будет суду приговорить мою клиентку к уплате штрафа?
— Текст, уже вышедший из употребления, — заметил королевский прокурор.
— Nego [Отрицаю (лат.)], — ответил защитник.
— На голоса! — посоветовал советник. — Преступление доказано, и уже поздно.
Собирали голоса, не выходя из зала. Судьи подавали голос снятием шапочки, все спешили. При зловещем вопросе, с которым к ним шепотом обращался председатель, видно было в полумраке, как они один за другим снимали шапочки с головы. Несчастная подсудимая как будто смотрела на них, но ее помутившиеся глаза уже не видели ничего.
Затем писец начал писать и через несколько времени передал председателю длинный пергамент.
Тогда несчастная услыхала, как толпа задвигалась, зазвенели пики, ударяясь одна о другую, а ледяной голос стал говорить:
— Девушка-цыганка, в тот день, который благоугодно будет назначить королю, нашему государю, в полдень, тебя, в рубашке, босиком, с веревкой на шее, вывезут в телеге перед главным фасадом собора Богоматери. Здесь, держа двухфунтовую восковую свечу в руках, ты всенародно покаешься, и оттуда тебя перевезут на Гревскую площадь, где тебя повесят и удавят на виселице, так же, как и твою козу. Ты заплатишь исполнителю приговора три лиондера в возмездие за совершенные тобой преступления, в которых ты повинилась, — колдовство, волшебство, распутство и убийство дворянина Феба де Шатопера. Прими, Господь, твою душу!
— Это сон! — проговорила Эсмеральда и почувствовала, что ее уносят сильные руки.
Собор Парижской Богоматери
В закоулках одной из башен великого собора чья-то давно истлевшая рука начертала по-гречески слово «рок». Затем исчезло и само слово. Но из него родилась книга о цыганке, горбуне и священнике.
6 января 1482 г. по случаю праздника крещения во дворце Правосудия дают мистерию «Праведный суд пречистой девы Марии». С утра собирается громадная толпа. На зрелище должны пожаловать послы из Фландрии и кардинал Бурбонский. Постепенно зрители начинают роптать, а более всех беснуются школяры: среди них выделяется шестнадцатилетний белокурый бесёнок Жеан — брат учёного архидьякона Клода Фролло. Нервный автор мистерии Пьер Гренгуар приказывает начинать. Но несчастному поэту не везёт; едва актёры произнесли пролог, появляется кардинал, а затем и послы. Горожане из фламандского города Гента столь колоритны, что парижане глазеют только на них. Всеобщее восхищение вызывает чулочник мэтр Копиноль, который не чинясь, по-дружески беседует с отвратительным нищим Клопеном Труйльфу. К ужасу Гренгуара, проклятый фламандец честит последними словами его мистерию и предлагает заняться куда более весёлым делом — избрать шутовского папу. Им станет тот, кто скорчит самую жуткую гримасу. Претенденты на этот высокий титул высовывают физиономию из окна часовни. Победителем становится Квазимодо, звонарь Собора Парижской Богоматери, которому и гримасничать не нужно, настолько он уродлив. Чудовищного горбуна обряжают в нелепую мантию и уносят на плечах, чтобы пройти согласно обычаю по улицам города. Гренгуар уже надеется на продолжение злополучной пьесы, но тут кто-то кричит, что на площади танцует Эсмеральда — и всех оставшихся зрителей как ветром сдувает. Гренгуар в тоске бредёт на Гревскую площадь, чтобы посмотреть на эту Эсмеральду, и глазам его предстаёт невыразимо прелестная девушка — не то фея, не то ангел, оказавшийся, впрочем, цыганкой. Гренгуар, как и все зрители, совершенно зачарован плясуньей, однако в толпе выделяется мрачное лицо ещё не старого, но уже облысевшего мужчины: он злобно обвиняет девушку в колдовстве — ведь её белая козочка шесть раз бьёт копытцем по бубну в ответ на вопрос, какое сегодня число. Когда же Эсмеральда начинает петь, слышится полный исступлённой ненависти женский голос — затворница Роландовой башни проклинает цыганское отродье. В это мгновение на Гревскую площадь входит процессия, в центре которой красуется Квазимодо. К нему бросается лысый человек, напугавший цыганку, и Гренгуар узнает своего учителя герметики — отца Клода Фролло. Тот срывает с горбуна тиару, рвёт в клочья мантию, ломает посох — страшный Квазимодо падает перед ним на колени. Богатый на зрелища день подходит к концу, и Гренгуар без особых надежд бредёт за цыганкой. Внезапно до него доносится пронзительный крик: двое мужчин пытаются зажать рот Эсмеральде. Пьер зовёт стражу, и появляется ослепительный офицер — начальник королевских стрелков. Одного из похитителей хватают — это Квазимодо. Цыганка не сводит восторженных глаз со своего спасителя — капитана Феба де Шатопера.
Судьба заносит злосчастного поэта во Двор чудес — царство нищих и воров. Чужака хватают и ведут к Алтынному королю, в котором Пьер, к своему удивлению, узнает Клопена Труйльфу. Здешние нравы суровы: нужно вытащить кошелёк у чучела с бубенчиками, да так, чтобы они не зазвенели — неудачника ждёт петля. Гренгуара, устроившего настоящий трезвон, волокут на виселицу, и спасти его может только женщина — если найдётся такая, что захочет взять в мужья. Никто не позарился на поэта, и качаться бы ему на перекладине, если бы Эсмеральда не освободила его по доброте душевной. Осмелевший Гренгуар пытается предъявить супружеские права, однако у хрупкой певуньи имеется на сей случай небольшой кинжал — на глазах изумлённого Пьера стрекоза превращается в осу. Злополучный поэт ложится на тощую подстилку, ибо идти ему некуда.
На следующий день похититель Эсмеральды предстаёт перед судом. В 1482 г. омерзительному горбуну было двадцать лет, а его благодетелю Клоду Фролло — тридцать шесть. Шестнадцать лет назад на паперть собора положили маленького уродца, и лишь один человек сжалился над ним. Потеряв родителей во время страшной чумы, Клод остался с грудным Жеаном на руках и полюбил его страстной, преданной любовью. Возможно, мысль о брате и заставила его подобрать сироту, которого он назвал Квазимодо. Клод выкормил его, научил писать и читать, приставил к колоколам, поэтому Квазимодо, ненавидевший всех людей, был по-собачьи предан архидьякону. Быть может, больше он любил только Собор — свой дом, свою родину, свою вселенную. Вот почему он беспрекословно выполнил приказ своего спасителя — и теперь ему предстояло держать за это ответ. Глухой Квазимодо попадает к глухому судье, и это кончается плачевно — его приговаривают к плетям и позорному столбу. Горбун не понимает, что происходит, пока его не начинают пороть под улюлюканье толпы. На этом муки не кончаются: после бичевания добрые горожане забрасывают его камнями и насмешками. Он хрипло просит пить, но ему отвечают взрывами хохота. Внезапно на площади появляется Эсмеральда. Увидев виновницу своих несчастий, Квазимодо готов испепелить её взглядом, а она бесстрашно поднимается по лестнице и подносит к его губам флягу с водой. Тогда по безобразной физиономии скатывается слеза — переменчивая толпа рукоплещет «величественному зрелищу красоты, юности и невинности, пришедшим на помощь воплощению уродства и злобы». Только затворница Роландовой башни, едва заметив Эсмеральду, разражается проклятиями.
Через несколько недель, в начале марта, капитан Феб де Шатопер любезничает со своей невестой Флёр-де-Лис и её подружками. Забавы ради девушки решают пригласить в дом хорошенькую цыганочку, которая пляшет на Соборной площади. Они быстро раскаиваются в своём намерении, ибо Эсмеральда затмевает их всех изяществом и красотой. Сама же она неотрывно глядит на капитана, напыжившегося от самодовольства. Когда козочка складывает из букв слово «Феб» — видимо, хорошо ей знакомое, Флёр-де-Лис падает в обморок, и Эсмеральду немедленно изгоняют. Она же притягивает взоры: из одного окна собора на неё с восхищением смотрит Квазимодо, из другого — угрюмо созерцает Клод Фролло. Рядом с цыганкой он углядел мужчину в жёлто-красном трико — раньше она всегда выступала одна. Спустившись вниз, архидьякон узнает своего ученика Пьера Гренгуара, исчезнувшего два месяца назад. Клод жадно расспрашивает об Эсмеральде: поэт говорит, что эта девушка — очаровательное и безобидное существо, подлинное дитя природы. Она хранит целомудрие, потому что хочет найти родителей посредством амулета — а тот якобы помогает лишь девственницам. Её все любят за весёлый нрав и доброту. Сама она считает, что во всем городе у неё только два врага — затворница Роландовой башни, которая почему-то ненавидит цыган, и какой-то священник, постоянно её преследующий. При помощи бубна Эсмеральда обучает свою козочку фокусам, и в них нет никакого колдовства — понадобилось всего два месяца, чтобы научить её складывать слово «Феб». Архидьякон приходит в крайнее волнение — и в тот же день слышит, как его брат Жеан дружески окликает капитана королевских стрелков по имени. Он следует за молодыми повесами в кабак. Феб напивается чуть меньше школяра, поскольку у него назначено свидание с Эсмеральдой. Девушка влюблена настолько, что готова пожертвовать даже амулетом — раз у неё есть Феб, зачем ей отец и мать? Капитан начинает целовать цыганку, и в этот момент она видит занесённый над ним кинжал. Перед Эсмеральдой возникает лицо ненавистного священника: она теряет сознание — очнувшись, слышит со всех сторон, что колдунья заколола капитана.
Что скажете о пересказе?
Что было непонятно? Нашли ошибку в тексте? Есть идеи, как лучше пересказать эту книгу? Пожалуйста, пишите. Сделаем пересказы более понятными, грамотными и интересными.
Собор Парижской Богоматери. Виктор Гюго
Квазимодо спасает Эсмеральду от рук палачей. К роману «Собор Парижской Богоматери». Мисс Генри, 1832
Содержание:
Предсловие
Несколько лет тому назад, посещая, или, вернее, обследуя собор Парижской Богоматери, автор этой книги заметил в темном углу одной из башен вырезанное на стене слово:
Греческие письмена, почерневшие от времени и довольно глубоко высеченные в камне, неуловимые особенности готического письма, сквозившие в их форме и расположении и словно свидетельствовавшие о том, что их начертала средневековая рука, а более всего — мрачный и роковой смысл, заключавшийся в них, живо поразили автора.
Он раздумывал, он старался отгадать, чья скорбящая душа не пожелала покинуть этот мир, не оставив клейма преступления или несчастья на челе старинного собора.
Теперь эту стену (я уже даже не помню, какую именно) не то закрасили, не то выскоблили, и надпись исчезла. Ведь уже двести лет у нас так поступают с чудесными средневековыми церквами. Их калечат всевозможными способами как снаружи, так и изнутри. Священник их перекрашивает, архитектор скребет; затем является народ и разрушает их вконец.
И вот, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги посвящает таинственному слову, высеченному в мрачной башне собора Парижской Богоматери, ничего не осталось ни от этого слова, ни от той неведомой судьбы, итог которой был столь меланхолически подведен в нем.
Человек, начертавший его на стене, исчез несколько столетий тому назад из числа живых, слово в свою очередь исчезло со стены собора, и самый собор, быть может, вскоре исчезнет с лица земли. Из-за этого слова и написана настоящая книга.
Книга первая. I Большой зал
Ровно триста сорок восемь лет шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижан разбудил громкий трезвон всех колоколов трех кварталов: Старого и Нового города и Университета. А между тем этот день, 6 января 1482 года, не принадлежал к числу тех, о которых сохранилась память в истории. Ничего примечательного не было в событии, так взволновавшем жителей Парижа и заставившем с утра звонить все колокола. На город не шли приступом пикардийцы или бургундцы, студенты не бунтовали, не предвиделось ни въезда «нашего грозного властелина, господина короля», ни занимательного повешения воров и воровок. Не ожидалось также прибытия какого-нибудь разряженного и разубранного посольства, что случалось так часто в XV веке. Всего два дня тому назад одно из таких посольств, состоящее из фламандских послов, явившихся с целью устроить брак между дофином и Маргаритой Фландрской, прибыло в Париж, к великой досаде кардинала Бурбонского, который, угождая королю, должен был волей-неволей оказывать любезный прием этим неотесанным фламандским бургомистрам и угощать их в своем Бурбонском дворце представлением «весьма прекрасной моралитэ, шуточной пьесы и фарса», в то время как проливной дождь хлестал по его великолепным коврам, разостланным у входа во дворец.
Но 6 января причиной волнения всех жителей Парижа, как говорит Жеан де Труайе, было установившееся с незапамятных времен двойное празднество — праздник богоявления и праздник шутов. В этот день бывала иллюминация на Гревской площади, посадка майского дерева в Бракской часовне и мистерия во Дворце правосудия.
Об этом провозгласили накануне на всех перекрестках, при звуках труб, городские глашатаи в красивых одеждах из фиолетового камлота, с большими белыми крестами на груди.
Толпы горожан и горожанок, заперев дома и лавки, направились с самого утра по трем разным направлениям. Одни шли на Гревскую площадь, другие — в часовню, третьи — смотреть мистерию. И нужно отдать справедливость здравому смыслу тогдашних парижских зевак большинство из них предпочло иллюминацию, как раз подходящую ко времени года, и мистерию, которая должна была разыгрываться в большом зале Дворца, хорошо защищенном от непогоды. Бедному майскому дереву, едва покрытому листьями, любопытные предоставили одиноко зябнуть под январским небом на кладбище Бракской часовни.
Особенно много народа стекалось по улицам, ведущим ко Дворцу правосудия, так как было известно, что прибывшие два дня тому назад фламандские послы будут присутствовать на представлении и при избрании папы шутов, которое тоже должно было состояться в большом зале. Нелегко было пробраться в этот зал, считавшийся тогда самым большим на свете. (Действительно, тогда еще Соваль не измерял большого зала в замке Монтаржи.)
Залитая народом площадь перед Дворцом правосудия представлялась тем, кто смотрел на нее из окон, волнующимся морем, куда пять или шесть улиц изливали каждую минуту, подобно рекам, новые волны голов. И эти волны, все увеличиваясь, разбивались об углы домов, выступавших, словно мысы, то тут, то там, в неправильном вместилище площади.
В центре высокого готического [Значение, которое обыкновенно придается слову «готический», хоть и не точно, но принято всеми. Мы, как и все, употребляем его здесь, чтобы охарактеризовать стиль архитектуры второй половины Средних веков, в котором стрельчатый свод служит таким же отличительным признаком, как в предшествовавшем ему периоде полукруглый свод. (Примеч. В. Гюго.)] фасада Дворца правосудия, с большой лестницы, непрерывно поднимались и спускались толпы народа, разделяясь на верхней площадке и разливаясь широкими волнами по двум большим спускам, словно водопады. От криков, смеха, топота тысяч ног над площадью стояли страшный шум и гул. По временам этот шум усиливался, течение, несшее всю эту толпу к лестнице, внезапно поворачивало назад, и начинался какой-то водоворот. Это происходило тогда, когда полицейский страж ударял кого-нибудь ружейным прикладом или конный сержант врезался в толпу, чтобы водворить порядок; эта милая традиция, завещанная старшинами города коннетаблям, от коннетаблей перешла по наследству к объездной команде, а уж затем к теперешней жандармерии Парижа.
У дверей, у окон, на крышах, на чердаках — всюду виднелись тысячи добродушных, честных лиц горожан, глазевших на Дворец, на толпу и не желавших ничего больше. Многие парижане довольствуются тем, что лишь смотрят на других зрителей; даже стена, за которой происходит что-нибудь, уже представляет для них интерес.
Если бы мы, живущие в 1830 году, могли хоть мысленно смешаться с парижанами XV века и войти вместе с ними, толкаясь, работая локтями и вертясь в гуще толпы, в огромный зал суда, казавшийся 6 января 1482 года столь тесным, мы увидели бы интересное и чарующее зрелище, нас окружали бы вещи, столь старинные, что они показались бы нам совсем новыми.
Если читатель согласен, мы попробуем воспроизвести хоть мысленно то впечатление, которое мы с ним испытали бы, переступив за порог большого зала вместе с этой разношерстной толпой.
Прежде всего мы были бы оглушены страшным шумом и ослеплены роскошью и блеском. Вверху, над нашими головами,— двойной стрельчатый бледно-голубой свод, украшенный деревянной резьбой и усеянный золотыми лилиями; внизу, под ногами,— пол из черных и белых мраморных плит. В нескольких шагах от нас — громадная колонна, потом другая, третья. Всего вдоль зала семь колонн, поддерживающих двойной свод.
Вокруг первых четырех колонн — лавочки торговцев, сверкающие стеклом и разными побрякушками; вокруг трех остальных дубовые скамьи, немало послужившие на своем веку, гладко отполированные одеждой тяжущихся и мантиями прокуроров. Кругом зала, вдоль высоких стен, между колоннами и в простенках между дверями и окнами, бесконечный ряд статуй французских королей, начиная с Фарамонда, — королей-лентяев с повисшими руками и опущенными глазами и королей мужественных, воинственных, смело поднявших к небу головы и руки, В высоких стрельчатых окнах вставлены тысячи разноцветных стекол. Великолепные двери украшены тонкой резьбой. И все это — свод, колонны, стены, наличники, потолок, двери, статуи — чудесного голубого цвета с золотом, уже несколько потускневшего в то время и вовсе исчезнувшего под пылью и паутиной к 1549 году, когда де Брель восхищался им уже только по преданию.
Теперь представьте себе этот громадный продолговатый зал, освещенный бледным светом январского дня, с нахлынувшей в него пестрой, шумной толпой, и вы в общем получите о нем некоторое понятие, а интересные частности мы постараемся описать более точно.
Возможно, конечно, что у Равальяка не было сообщников, а если он и имел их, то они все-таки могли быть неповинны в пожаре 1618 года. Существуют еще два весьма вероятных предположения. Во-первых, все знают, что 7 марта, после полуночи, большая пылающая звезда шириною в фут, длиною в локоть упала с неба на Дворец правосудия. Во-вторых, существует следующее четверостишие Теофиля:
Certes, ce fut un triste jeu,
Quand a Paris dame Justice,
Pour avoir mange trop depice,
Se mit tout le palais en feu
[Да, печальное было зрелище,
Когда парижская юстиция,
Объевшись пряников,
Подожгла свой дворец (фр.).
Четверостишие содержит игру слов: «epice» означает и «пряники», и «взятки»].
Но как бы мы ни смотрели на эти три толкования — политическое, физическое и поэтическое, — событие, к сожалению, неопровержимое, пожар Дворца правосудия в 1618 году, остается налицо. По милости этого пожара, а в особенности по милости позднейшей реставрации, погубившей то, что пощадил пожар, в настоящее время почти ничего не осталось от этого первого дворца французских королей. Он был древнее Лувра и уже в царствование Филиппа Красивого считался таким старинным, что в нем находили много общего с великолепными постройками, воздвигнутыми королем Робертом и описанными Гельгальдусом. И почти все исчезло. Что сталось с канцелярией, где Людовик Святой «скрепил свой брак»? С садом, где он, «одетый в камлотовое платье, камзол без рукавов из грубого сукна и черный плащ, решал дела, лежа на ковре вместе с Жуанвилем»? Где комнаты императора Сигизмунда, Карла IV, Иоанна Безземельного? Где лестница, с которой Карл IV провозгласил свой милостивый эдикт? Плита, на которой Марсель, в присутствии дофина, зарезал Роберта Клермонского и маршала Шампанского? Калитка, где были разорваны буллы антипапы Бенедикта и откуда вышли его посланные, наряженные в шутовские мантии и митры и принужденные публично каяться на всех перекрестках Парижа? Где большой зал с его голубой окраской, позолотой, статуями, колоннами, с его стрельчатым сводом, покрытым резьбой? А позолоченная комната? А каменный лев около дверей с опущенной головой и поджатым хвостом, как у львов Соломонова трона,— символ силы, смиренно склоняющейся перед правосудием? А великолепные двери и цветные оконные стекла? А резные дверные ручки, приводившие в отчаяние Бикорнета? А изящная столярная работа дю Ганси. Что сделало время, что сделали люди со всеми этими чудесами? И что дали нам взамен этой истории галлов, этого готического стиля? Тяжелые полукруглые своды де Бросса, построившего неуклюжий портал Сен-Жерве — по части искусства, а по части истории — вздорную болтовню господ Патрю о главной колонне. Нельзя сказать, чтобы это было много.
Но вернемся к настоящему большому залу настоящего старинного дворца.
Один конец этого гигантского параллелограмма был занят знаменитым мраморным столом, таким длинным, широким и толстым, что, по выражению старинных рукописей, он был способен возбудить аппетит у Гаргантюа, потому что подобного куска мрамора в мире не бывало. На противоположном конце зала находилась часовня, где Людовик XI велел поставить свою коленопреклоненную статую перед образом Божией Матери и куда, по его приказанию, невзирая на то, что в ряду королевских статуй остались две пустые ниши, были перенесены статуи Карла Великого и Людовика Святого, двух святых, пользующихся, по его мнению, в качестве французских королей большим влиянием на небе. Эта часовня, совсем новая, существовавшая всего лет шесть, была в том изящном, прелестном архитектурном стиле, с чудесными скульптурными украшениями и тонкой резьбой, который заканчивает готическую эру и продолжается до середины XVI столетия в волшебных, причудливых созданиях эпохи Возрождения. Тончайшим произведением искусства была небольшая вделанная над входом сквозная розетка, необыкновенно изящной и тонкой работы. Она казалась сотканной из кружева звездой.
Посреди зала, напротив главного входа, около стены возвышалась обтянутая золотой парчой эстрада, на которую был устроен отдельный ход через окно коридора, находящегося перед золоченой комнатой. Эта эстрада была приготовлена для фламандских послов и других знатных особ, приглашенных на представление.
Мистерия, по издавна установившемуся обычаю, должна была разыгрываться на мраморной площадке, приготовленной с самого утра. На великолепной мраморной доске, исцарапанной каблуками судебных писцов, стояла довольно высокая деревянная клетка. Верхняя ее часть, хорошо видная всем зрителям, должна была служить сценой, а внутренняя, замаскированная коврами, — одевальной для актеров. Лестница, наивно приставленная к клетке снаружи, предназначалась для сообщения сцены с одевальной, и по ней должны были входить и уходить актеры. Как ни внезапно должно было появиться какое-нибудь действующее лицо, ему все-таки приходилось взбираться по этой лестнице, и каким неожиданным ни предполагался какой-нибудь сценический эффект, нельзя было обойтись без этих ступенек. Невинное и почтенное детство искусства и механики!
Четыре сержанта дворцового судьи, обязанные присутствовать при всех народных развлечениях как в дни празднеств, так и во время казней, стояли по четырем углам мраморной площадки.
Представление должно было начаться ровно в двенадцать — с последним ударом дворцовых часов. Это было, конечно, слишком поздно для театрального представления, но приходилось поневоле считаться с удобствами фламандских послов. Между тем вся толпа, теснившаяся в зале, ждала здесь с самого утра. Многие из любопытства пришли на площадь, как только занялась заря, и терпеливо стояли там, дрожа от холода, а некоторые даже утверждали, что провели всю ночь у главного входа, чтобы наверняка войти первыми. Толпа увеличивалась с каждой минутой и, как река, выступившая из берегов, поднималась около стен, вздувалась вокруг колонн, разливалась по карнизам, подоконникам, выступам и всем выпуклостям скульптурных украшений.
От давки, скуки, нетерпения, свободы сумасбродного и шутовского дня, ссор, разгоравшихся из-за каждого пустяка — торчащего локтя или подбитого гвоздями башмака, — в криках этого стиснутого, запертого, задыхавшегося народа начало звучать раздражение еще задолго до прибытия послов. Со всех сторон раздавались жалобы и проклятия по адресу фламандцев, купеческого старшины, кардинала Бурбонского, судьи, Маргариты Австрийской, сержантов с жезлами, холода, жары, дурной погоды, Парижского епископа, папы, шутов, колонн, статуй, запертой двери, открытого окна. Все это очень забавляло затесавшихся в толпу студентов и слуг, старавшихся еще больше подзадорить недовольных, раздражая их, словно булавочными уколами, язвительными остротами и насмешками.
Особенно отличалась одна группа веселых забияк, которые, выбив в окне стекла, бесстрашно уселись на подоконник и оттуда осыпали насмешками попеременно то толпу на площади, то толпу в зале. По их оживленным жестам, звонкому хохоту, по тому, как весело перекликались они через весь зал с товарищами, видно было, что эти молодые люди не скучают и не томятся, как остальная публика, и что это зрелище вполне их удовлетворяет в ожидании другого.
— Черт побери, да это ты, Жан Фролло де Молендино! — крикнул один из них, увидав маленького белокурого бесенка с хорошеньким, плутовским личиком, повисшего на акантах капители. — Ну, недаром же тебя зовут Жаном Фролло Муленом [Moulin — мельница (фр.)]. Твои руки и ноги и впрямь похожи на четыре крыла ветряной мельницы. Давно ты здесь?
— Да уж побольше четырех часов, — ответил Жан Фролло. — Надеюсь, они зачтутся мне, когда я попаду в чистилище. Я слышал, как восемь певчих сицилийского короля начали петь в семь часов раннюю обедню в капелле.
— Отличные певчие! Голоса их, пожалуй, еще пронзительнее их остроконечных колпаков. Только, прежде чем служить обедню святому Иоанну, королю следовало бы разузнать, нравятся ли святому Иоанну латинские псалмы с провансальским акцентом.
— И все это сделано для того, чтобы эти проклятые сицилийские певчие могли зашибить деньгу! — резко крикнула старуха, стоявшая в толпе под окном. — Подумать только! Тысячу ливров за одну обедню! Да еще из налога с продажи морской рыбы на парижских рынках!
— Помолчи, старуха! — сказал важный толстяк, стоявший возле рыбной торговки и зажимавший себе нос. — Нельзя было не отслужить обедни. Разве тебе хочется, чтобы король опять заболел?
— Ловко сказано, метр Жилль Лекорню, придворный меховщик! — закричал маленький студентик, прицепившийся к капители.
Все школяры громко захохотали, услыхав злосчастное имя придворного поставщика мехов.
— Лекорню! Жилль Лекорню! [Le cornu — рогатый (фр.)] — кричали они.
— Cornutus et hirsutus! [Рогатый и косматый (лат.)] — прибавил кто-то.
— Ну, ясно, — продолжал маленький дьяволенок на капители. — И чему они смеются? Этот почтенный человек, Жилль Лекорню, — брат Жана Лекорню, смотрителя королевского дворца, сын Маги Лекорню, главного сторожа в Венсенском лесу. Все они парижские горожане и все до одного женаты.
Хохот усилился. Толстый меховщик, не говоря ни слова, старался скрыться от устремленных на него со всех сторон глаз. Но тщетно пыхтел он и обливался потом: он торчал как клин, вбитый в дерево, и, сколько ни старался, только и мог что спрятать за плечи соседей свое толстое, побагровевшее от досады и гнева лицо.
Наконец один из его соседей, такой же толстый, коренастый и почтенный, как он сам, пришел к нему на помощь.
— Безобразие! — воскликнул он. — Как смеют студенты так издеваться над горожанином! В мое время их высекли бы за это розгами, а потом сожгли бы на костре из этих самых розг.
Вся банда студентов накинулась на него.
— Эй! Кто это распевает там? Что это за зловещая сова?
— Постойте-ка, я знаю его! — воскликнул кто-то, — Это метр Андри Мюнье.
— Один из четырех присяжных книгопродавцов университета! — подхватил другой.
— В этой лавчонке всякого добра по четыре штуки! — крикнул третий.— Четыре нации, четыре факультета, четыре праздника, четыре попечителя, четыре избирателя и четыре книгопродавца.
— Ну, так мы четырежды наделаем им хлопот! — вскричал Жан Фролло.
— Мюнье, мы сожжем твои книги!
— Мюнье, мы поколотим твоего слугу!
— Мюнье, мы намнем бока твоей жене!
— Что за славная толстуха — эта госпожа Ударда!
— И притом так свежа и весела, как будто овдовела!
— Черт побери вас всех! — пробормотал Мюнье.
— Молчи, метр Андри, а не то я свалюсь тебе прямо на голову, — сказал Жан, все еще вися на своей капители.
Метр Андри поднял глаза, смерил высоту капители, определил приблизительную тяжесть Жана и, помножив ее в уме на квадрат скорости, замолчал.
— Так-то лучше,— злорадно проговорил Жан, торжествуя победу. — Я бы это сделал, хоть и прихожусь родным братом архидьякону.
— Что за жалкое начальство сидит у нас в университете! Они даже не подумали ознаменовать наши привилегии в такой день, как сегодня! В городе — праздник мая и иллюминация; здесь — мистерия, папа шутов и послы; у нас в университете — ничего!
— А между тем площадь Мобер, кажется, достаточно велика,— заметил один из студентов, сидевших на подоконнике.
— Долой ректора, избирателей и попечителей! — крикнул Жан.
— Устроим сегодня иллюминацию из книг метра Андри, — вторил ему другой.
— И из пюпитров писцов! — подхватил его сосед.
— И из жезлов надзирателей!
— И из плевательниц деканов!
— И из шкафов прокуроров!
— И из скамеек ректора!
— Долой! — зажужжал, как пчела, маленький Жан. — Долой метра Андри, надзирателей и писцов! Теологов, медиков и докторов богословия! Попечителя, избирателей и ректора!
— Настоящее светопреставление! — пробормотал Мюнье, затыкая уши.
— Вот, кстати, и ректор! Бот он пересекает площадь! — крикнул один из сидевших на окне.
Все устремили глаза на площадь.
— Неужели это в самом деле наш достопочтенный ректор, метр Тибо? — спросил Жан Фролло де Мулен; вися на капители, он не мог видеть площади.
— Да, да! — закричали ему.— Это он сам, метр Тибо, ректор!
И действительно, ректор и все университетские власти двигались процессией перед послами и в настоящую минуту пересекали дворцовую площадь. Сидевшие на окне студенты встретили их саркастическими выкриками и насмешливыми рукоплесканиями. Ректору, ехавшему впереди, достался первый оглушительный залп.
— Здравствуйте, господин ректор! Эй! Да здравствуйте же!
— Как он попал сюда, этот старый игрок? Как он решился расстаться с игральными костями?
— Смотрите, как он подпрыгивает на муле. А ведь, право же, у мула уши короче, чем у него самого!
— Здравствуйте, господин ректор Тибо! Tybalde aleator [Тибальд-кормилец (лат.)]. Старый дуралей! Старый игрок!
— Много ли раз выбросили вы двойную шестерку сегодня ночью?
— Что за отвратительная рожа — бледная, испитая, помятая! А все страсть к азартной игре!
— Куда это вы едете, Тибо, Tybalde ad dados? Повернувшись спиной к университету, а лицом к городу?
— Он, наверное, едет искать квартиру в улице Тиботодэ! [Непередаваемая игра слов, означающая: «Тибо с игральными костями»] — крикнул Жан де Мулен.
Вся компания с ревом повторила его остроту и неистово захлопала в ладоши.
— Вы, значит, хотите поселиться в улице Тиботодэ, ведь так, господин ректор, чертов игрок!
Потом наступила очередь других сановников университета.
— Долой надзирателей! Долой жезлоносцев!
— А это что за птица? Не знаешь ли ты, Робен Пуспен, кто это?
— Это Жильбер де Сюильи, Gilbertus de Soliaco, канцлер Отенской коллегии.
— Постой, вот мой башмак. Тебе ловчее, брось-ка его ему в физиономию!
— Saturnialitias mittimus ecce nuces [Вот мы и швыряем орешки сатурналиев (лат.)].
— Долой шестерых богословов с их белыми стихарями!
— Так это-то богословы? А я думал, что это шесть белых гусей, которых святая Женевьева пожертвовала городу.
— Долой диспуты на заданный и выбранный по желанию тезис!
— А! Вот канцлер святой Женевьевы, швырну-ка в него своей шапкой! Немало он мне насолил! Он отдал мое место у нормандцев маленькому Асканию Фальзаспада из Буржской провинции, потому что он итальянец.
— Это несправедливо! — закричали все студенты. — Долой канцлера святой Женевьевы!
— Эй! Иоахимде Ладегор! Э-гей! Луи Дагюиль! Э-гей! Ламбер-Гоктеман!
— Ко всем чертям покровителя германской нации!
— И капелланов капеллы с их серым меховым облачением! Cum tunicis grisis [С серыми туниками (лат.)].
— Seu de pellibus grisis furratis [Или с серыми овчинными шкурами (лат.)].
— Ого! Профессора университета! Все красивые черные мантии! Все красивые красные мантии!
— У ректора получился недурной хвост.
— Право же, можно подумать, что это венецианский дож идет обручаться с морем!
— Смотри-ка, Жан! Каноники святой Женевьевы!
— Аббат Клод Шоар! Доктор Клод Шоар! Вы, должно быть, ищете Мари Жиффар?
— Она живет на улице Глатиньи!
— Она греет постель королю распутников!
— Она выплачивает свои четыре денье — quatuor denarios,
— Aut unum bombum [Или одну потасовку (лат.)].
— Вы хотите, чтобы она дала вам по носу?
— Смотрите! Это едет Симон Сангэн, избиратель из Пикардии, а сзади сидит его жена.
— Post equitem sedet atra cura [Сзади него черная забота (лат.)].
— Доброго утра, господин избиратель!
— Спокойной ночи, госпожа избирательница!
— Какие счастливцы,— им видно все! — со вздохом проговорил Жан де Мулен, все еще цепляясь за завитки своей капители.
Между тем книгопродавец университета Андри Мюнье нагнулся к уху королевского меховщика Жилля Лекорню.
— Ну, право же, сударь, пришел конец света! — сказал он.— Никогда еще не видано было такой распущенности студентов. А всему виной эти проклятые новые изобретения — пушки, кулеврины, бомбарды, а в особенности книгопечатание — еще одна немецкая язва! Не будет больше ни рукописных сочинений, ни книг. Да, книгопечатание убивает книжную торговлю. Пришел конец мира!
— Верно, верно! Это видно уж по тому, как бойко стал расходиться бархат, — заметил меховщик
В эту минуту пробило двенадцать.
— А! — в один голос воскликнула вся толпа.
Студенты замолчали; в зале поднялась страшная суматоха. Головы задвигались, ноги зашаркали, люди начали оглушительно кашлять и сморкаться; каждый старался устроиться поудобнее; затем наступила глубокая тишина. Все шеи вытянулись, все рты открылись, все глаза устремились к мраморной площадке. Но там не было никого. Только четыре сержанта, вытянувшись в струнку, продолжали стоять неподвижно, как раскрашенные статуи. Все взгляды обратились к эстраде, приготовленной для посольства; дверь была затворена, и эстрада пуста. Вся эта толпа ждала с самого утра, полдня, посольства и мистерии. Но лишь один полдень настал вовремя.
Это было уж слишком.
Подождали одну, две, три, пять минут, четверть часа — представление не начиналось. Эстрада оставалась по-прежнему пустой, сцена — немой. Нетерпение начало сменяться гневом. Послышались недовольные возгласы — правда, еще негромкие — и сдержанный гул голосов: «Мистерию! Мистерию!» Возбуждение росло. Буря, пока еще вызывавшая лишь ропот, готова была разразиться каждую минуту. Первая искра вспыхнула благодаря Жану де Мулену.
— Мистерию, и к черту фламандцев! — крикнул он во всю силу своих легких, обвившись, как змея, вокруг капители.
Толпа захлопала в ладоши.
— Мистерию! — заревела она. — Ко всем чертям Фландрию!
— Начинайте мистерию, и сию же минуту! — продолжал студент. — А не то мы взамен представления повесим судью!
— Верно, верно! — подхватила толпа. — А для начала повесим его сержантов.
Поднялся страшный шум и крики. Несчастные сержанты побледнели и переглянулись. Толпа надвигалась на них, того и гляди, рухнет легкая деревянная балюстрада, отделяющая их от зрителей.
Минута была критическая.
— Тише! Тише! — раздались отовсюду голоса. Вошедший неуверенно и боязливо шел по площадке, ежеминутно кланяясь. И чем ближе он подходил к краю, тем ниже становились его поклоны и тем больше были они похожи на коленопреклонение.
Между тем шум мало-помалу затих. Остался только тот легкий гул, который всегда стоит над замолчавшей толпой.
— Господа горожане и госпожи горожанки! — сказал вошедший.— Мы будем иметь честь представлять и декламировать перед его преосвященством господином кардиналом прекрасную моралитэ, под названием «Премудрый суд Пресвятой Девы Марии». Я буду играть Юпитера. Его преосвященство сопровождает в настоящую минуту достопочтенное посольство герцога австрийского, которое несколько замешкалось, слушая приветственную речь господина ректора университета у ворот Бодэ. Как только прибудет его преосвященство господин кардинал, мы тотчас же начнем представление.
Только вмешательство самого Юпитера и могло спасти четырех судейских сержантов. Если бы мы сами выдумали эту правдивую историю и были ответственны за нее перед судом почтеннейшей критики, то против нас нельзя было бы выставить классическое правило «Nee Deus intersit» [Незачем впутывать Бога (лат.)]. Кроме того, костюм Юпитера был очень красив и немало способствовал успокоению толпы, так как привлек всеобщее внимание. Юпитер был в латах, обтянутых черным бархатом, прикрепленным золотыми гвоздиками; на голове его была шапочка, украшенная серебряными вызолоченными шишечками. И если бы толстый слой румян не покрывал верхней части его лица, а густая рыжая борода не закрывала нижней; если бы он не держал в руках позолоченной картонной трубки, усеянной блестками и мишурой, в которой опытный глаз сейчас же узнал бы молнию; если б не его ноги, обтянутые телесным трико и перевитые на греческий манер лентами, — то он строгостью своей осанки мог бы поспорить с любым бретонским стрелком из отряда герцога Беррийского.