в каком состоянии дети в казани

Пошла на поправку девочка, доставленная в НИИ имени Бурденко после ранения в казанской гимназии

Последние новости о состоянии детей, раненых во время стрельбы в гимназии 175 в Казани. Сегодня в столичном Центре имени Бурденко сообщили, что девочка, которой ранее сделали операцию, пошла на поправку, динамика положительная. В Москве на лечение перевезены пятеро учеников, еще 15 остаются в больницах Казани.

С теми гимназистами, кому требуется психологическая помощь, работают опытные специалисты. Но такая реабилитация дело небыстрое, и в Татарстане уже готовят специальную летнюю программу для детей.

Многие врачи еще не были дома со дня трагедии. Они круглосуточно дежурят возле маленьких пациентов. В школу скорая приехала уже через четыре минуты после вызова. Ехать до Детской республиканской больницы минут 15. Первыми привезли самых тяжелых пациентов, их встречал практически весь персонал клиники.

У всех тяжелых пациентов огромная потеря крови. У одного мальчика остановилось сердце, но врачам удалось реанимировать школьника. Операции проводились одновременно в шести операционных, еще несколько было в резерве. Операционные бригады были увеличены вдвое. Травмы были слишком страшные. Огнестрельные ранения и переломы.

«Они пытались с каждым родителем поговорить, успокоить. Огромное спасибо им. Было очень много людей в белых халатах. И каждый пытается успокоить. Огромное спасибло», — благодарит врачей Фатима Вараева.

В Расула стреляли. Его класс был на улице на уроке физкультуры. Класс выстроился в линейку, и вдруг началась стрельба. Пули летели с третьего этажа, четверо детей были ранены. Ахмад поднялся, несмотря на травму ноги. И начал помогать другим.

Мужественность детей отмечают и родители и врачи. Они искренне хотели помочь своим одноклассникам, почти не плакали.

«Мы считаем их маленькими, они на самом деле взрослые. Они сильные. Не каждый человек взрослый может оказать помощь и поддержать в такой тяжелой ситуации», — отмечает зам. главного врача Лилия Басанова.

Сейчас в Детской республиканской клинической больнице находятся 15 пациентов. Многие с родителями. Это, конечно, очень помогает. Неравнодушные казанцы и школьники присылают игрушки, подарки. И трогательные записки: желаем скорейшего выздоровления.

Самых тяжелых пациентов спецбортом МЧС транспортировали в Москву. Двое детей находятся в крайне тяжелом состоянии. За их жизнь до сих пор борются врачи. В Центр нейрохирургии Бурденко привезли Аделю, у нее серьезные переломы.

Помимо физических травм, дети получили серьезное психологическое потрясение. Круглосуточно с ними работают психологи.

«Наступает вторая волна психических нарушений. Сейчас вроде все хорошо. Помощь психологов, конечно, нужна», — говорит Лилия Басанова.

Уже на следующей недели часть школьников уже выпишут. Но на этом их лечение не закончится. Им предстоит долгая эмоциональная реабилитация. В Татарстане уже готовят летнюю программу для учеников 175 гимназии. На отдыхе все вместе — им будет легче пережить трагедию.

Источник

«В операционной стояло гробовое молчание»: врачи о том, как они спасали изрешеченных картечью детей

Дети с огнестрельными ранениями в мирное время — небывалая редкость, в один голос говорят казанские врачи, которым 11 мая пришлось одновременно сделать множество травматологических операций. Над одним ребенком работали по пять медиков, пока родителями занимались бригады психологов. О хронологии дня теракта и смелости маленьких пациентов — в рассказах самих врачей.

«В операционной стояло гробовое молчание, никто не задавал вопросов»

Раиль Гайзатуллин, заведующий отделением травматологии №2:

— В половине десятого поступил сигнал о сборе хирургической и травматологической служб в приемном отделении РКБ, об оперативной готовности всех операционных и приостановке плановой деятельности. Все сотрудники прибыли в приемное отделение, где наше руководство уже готовило бригады экстренной помощи, распределялся хирургический и сестринский состав. Было сформировано 30 бригад на случай поступления пациентов. В тот же момент поступили звонки от коллег из ДРКБ, и сразу же туда мы направили пятерых своих врачей. Там они начали оказывать помощь совместно с травматологами детского отделения.

Раиль Гайзатуллин: «Травмы у детей при прыжках с высоты вообще очень частые. Дети залезают на деревья, и все такое. Просто такой массовости я не припомню» Фото: Евгений Жура

Сначала нам просто объявили о массовом поступлении пациентов. Мы не знали, откуда и что это будет, какой характер. И затем в течение, наверное, 10 минут начала приходить информация: сперва говорили, что это что-то вроде пожара либо взрыва в школе, и мы ждали множественные оскольчатые ранения, травмы. Никто не был извещен о том, что это могут быть огнестрельные ранения. Через пять минут после того, как мы появились с травматологической и хирургической службой, к нам поступил первый пациент с огнестрельным ранением. Взрослый. Огнестрельное ранение в области шеи и рваная рана в области головы. По касательно прошло, средней степени тяжести травма. Оказали ей помощь и выдвинулись в ДРКБ, там началось массовое поступление пострадавших. Сходу зашли в операционную, пациент, молодой человек, уже находился на операционном столе, анестезиологи были готовы. Это оказалось огнестрельное ранение верхних и нижних конечностей. Также была девушка лет 14–15, тоже огнестрельные ранения конечностей. И поступали пациенты с переломами костей таза и позвоночника, которые с высоты прыгали на «бетонку». Совместно с травматологами детского отделения уже на месте оказывали помощь. На соседнем столе детские хирурги работали с девушкой того же возраста.

В операционной стояло гробовое молчание. Никто ничего не говорил, не задавал вопросов. Одного пациента мы оперировали впятером. Обе коленки, бедро, локоть и кисть были с ранами. Потом поступила пациентка с вывихом кисти и переломом таза, это случилось уже ближе к вечеру, ее тоже оперировали. Вывих — это от прыжка, они же упирались руками при приземлении.

Глава следственного комитета России Александр Бастрыкин сразу по прибытии в Казань посетил Детскую республиканскую клиническую больницу, где находятся школьники, пострадавшие во время нападения на гимназию №175. Он ознакомился с состоянием детей и пообщался с их родственниками Фото: president.tatarstan.ru

Дети, которые выпрыгнули, находились в сознании, отвечали на вопросы. Но никто из детей, которые нам попадались, не плакал. Основная суматоха была с родителями, это психологически понятно: никто не знает, что с его ребенком. Кто-то из них приехал в больницу еще до приезда скорых, они здесь бегали, искали пациентов. Параллельно человек 30 шли сдавать кровь. Хотя пострадавшие еще не поступали, люди уже приехали сдавать кровь.

Родители находились в приемном отделении, но не были допущены до операционной. Я разговаривал только с двумя родителями, детей которых мы оперировали. Они только приехали, задали вопрос, а мы как раз этого пациента посмотрели. Мы им ответили, и родители сразу успокоились, узнали, где их ребенок, что с ним и что будет. Мы дали им предварительные прогнозы о состоянии, и они уже более-менее спокойно пошли оформлять документы. С остальными работала отдельная бригада психологов.

Сложностей из-за пулевых ранений не было. Оскольчатые и огнестрельные ранения лечатся по одному и тому же протоколу. У нас было одновременно и огнестрельное, и осколки от инородных тел. Наше отделение занимается именно такими вещами: огнестрельное ранение любой области, микрохирургия, сосудистая хирургия, хирургия нервов и травматология. Поэтому мы первыми вызвались помочь нашим коллегам из ДРКБ.

Обычно мы сами занимались лечением детей с такими ранениями, потому что в ДРКБ, как правило, нет такой потребности. А сейчас всех повезли в ДРКБ, и мы выдвинулись туда по первому звонку. Если бы не было коронавируса и наша травматология функционировала как раньше, то каких-то детей повезли бы к нам, каких-то — в ДРКБ. До ковида в ДРКБ не имелось травматологической неотложки, всех везли к нам. Только во время пандемии все детские отделения до 18 лет переехали в ДРКБ.

С огнестрельными ранениями детей я раньше сталкивался. Но это очень редкое явление. Обычно с такими ранениями бывают взрослые. Чем-то это было похоже и на травмы детей при ДТП, там такие же оскольчатые ранения. А травмы у детей при прыжках с высоты вообще очень частые. Дети залезают на деревья, и все такое. Просто такой массовости я не припомню. Обычно в месяц один-два ребенка падают с высоты.

Руслан Хасанов: «Очень хорошо работали психологи, их было много. Они постарались развести родителей по кабинетам и разговаривали с ними, успокаивали. Я сам как родитель даже не хочу представлять, каково это» Фото: Евгений Жура

«Крайне редко бывают ситуации, когда одномоментно нужно делать столько травматологических операций»

Руслан Хасанов, заведующий детским травматолого-ортопедическим отделением РКБ:

— Всех заведующих РКБ собрали в приемном отделении, в течение минут 15 распределились по бригадам и стояли, ждали, когда будут поступать. Из ДРКБ позвонили начмеду, попросили сотрудников туда. Тут же отправились 8 докторов.

Здание РКБ у нас теперь «ковидный» госпиталь, поэтому часть сотрудников отделения у меня работают в ДРКБ. Со мной здесь три работника. Как только вся эта ситуация возникла, я тут же отзвонился своим докторам, и все мы собрались в ДРКБ. Меня попросили помочь прооперировать девочку с переломом позвоночника, которую в конечном итоге увезли в Москву. Оперировать позвоночник ей будут в Москве, но остальные ее травмы оперировал я вместе с сотрудниками отделения.

Крайне редко бывают такие ситуации, когда одномоментно нужно делать столько травматологических операций. Тут необходимо силовое оборудование, пилы, дрели. Оно у нас есть в должном количестве, часть оборудования мы перевезли отсюда. Все это произошло очень быстро, в течение 5–10 минут, благо здания рядом находятся.

Президент Республики Татарстан Рустам Минниханов навестил ребят и пожелал им скорейшего выздоровления. Врачи доложили о состоянии детей, заверив, что все пациенты получают необходимую помощь Фото: president.tatarstan.ru

Когда лет пять назад перевернулся автобус, наблюдалось что-то похожее, но там были и взрослые, и дети. За 15 лет моей практики это вообще первый случай, когда столько детей с огнестрельными ранениями. Естественно, мы проходим обучение, но одно дело теория, а другое — практика. Это было впервые для всего нашего коллектива.

Я видел одну девочку в сознании, она постоянно звала маму. Родители больше вызывали паники, нежели сами пациенты. Когда ты оказываешься в операционной, у тебя нет времени на эмоции: ты видишь проблему и должен с ней работать. А когда выходишь из операционной, родители хватают за руки, спрашивают, все плачут. Благо там очень хорошо работали психологи, их было много. Они постарались развести родителей по кабинетам и разговаривали с ними, успокаивали. Я сам как родитель даже не хочу представлять, каково это.

«Наша задача была стабилизировать. Все, что было крупное, мы убирали, а мелкое оставалось. Это все станут постепенно убирать» Фото: Евгений Жура

В основном дети, которых я видел, были с картечью, с какими-то инородными телами, их оказалось много. Это были самые проблематичные операции, потому что убрать полностью все эти мелкие фрагменты одномоментно во время первичной операции нельзя. Наша задача была стабилизировать. Все, что было крупное, мы убирали, а мелкое оставалось. Это все станут постепенно убирать.

Дети были в шоке, когда их везли в операционную, начинали плакать и звать родителей. У нас не было времени с ними поговорить. Это и не требовалось на тот момент, успокоить их старались анестезиологи. А хирурги работали на двух-трех сегментах тела одновременно: кто-то на одной ноге, кто-то на другой, иные на руках: целый муравейник вокруг каждого ребенка.

Мы закончили в 7-м часу вечера, это со всеми бумажными волокитами. Дети с травмами и переломами все были стабильны, но в любом случае переломы страшные. После пулевых ранений фрагменты тоже не смогут быстро заживать. Когда пуля попадает в тело, от нее идет волна и повреждаются мягкие ткани. Умершие ткани будут потихоньку отходить, это небыстрый процесс.

Марсель Миннуллин: «В кратчайшие сроки мы организовали 11 междисциплинарных бригад из различных специалистов, прежде всего хирургического и травматологического профиля. Все они через 15 минут с момента поступления сигнала были развернуты в приемно-диагностическом отделении» Фото: Евгений Жура

«Я с мальчонкой разговаривал, ему 7 лет, он нам говорил: «Да вы не переживайте, со мной все будет хорошо»

Марсель Миннуллин, первый заместитель главного врача РКБ по медицинской части:

— Этот день начинался как обычно, ничего не предвещало той беды. В один момент раздался звонок главного врача, встревоженный. В кратчайшие сроки мы организовали 11 междисциплинарных бригад из различных специалистов, прежде всего хирургического и травматологического профиля. Все они через 15 минут с момента поступления сигнала были развернуты в приемно-диагностическом отделении, и мы ожидали поступления травмированных, раненых пациентов. Было задействовано практически две трети сестринского состава и младшего персонала. Мы готовы к подобным чрезвычайным ситуациям и массовым поступлениям пораженных, травмированных пациентов. У нас периодически проходят такие тренинги, потому через 15 минут все это было развернуто в приемно-диагностическом отделении. Поступила вводная, что бо́льшая часть раненых и травмированных — дети. Все они поступали в ДРКБ. Взрослых оказалась незначительная часть. Одну девушку доставили к нам с огнестрельным ранением шеи. К счастью, там ничего страшного не было. Мы ей оказали помощь, а через день пациентку перевезли в Москву, вечером ее посетил главный внештатный психиатр РФ, и было принято решение перевезти ее в федеральный центр для психологической реабилитации.

«В ДРКБ сделали все сами, а мы им просто помогали. Они отработали на пять с плюсом, то, что я там видел, как это было организовано, как работали с родственниками» Фото: president.tatarstan.ru

По мере поступления детей в ДРКБ и выяснения характера повреждений поступала информация о необходимости тех или иных специалистов. Были направлены два торакальных хирурга, порядка 10 травматологов, в том числе детских. И уже во второй половине дня, ближе к вечеру еще два сосудистых хирурга отправились туда на операцию ребенка.

В мирное время мы так часто не встречаемся с огнестрельными ранениями.

Евгений Тришин: «Ожидали ли пулевых ранений? Так ведь взрывная травма ничем не лучше. Суть не в этом, мы были готовы к приему пострадавших» Фото: Евгений Жура

Евгений Тришин, заведующий отделением торакальной хирургии №2 РКБ:

«У детей огнестрельное ранение бывает очень редко. В военное время — да, в Донбассе это есть, а у нас…» Фото: president.tatarstan.ru

Ожидали ли пулевых ранений? Так ведь взрывная травма ничем не лучше. Суть не в этом, мы были готовы к приему пострадавших.

Мы сначала готовились к приему взрослых пострадавших. Потом ситуация прояснилась. Было сказано, что взрослых практически нет и всех повезут в ДРКБ. Но мы оставались на месте до полной отмены больничного режима ЧС. В этот момент начмед сообщил, что в ДРКБ срочно нужна бригада торакальных хирургов и травматологов. Сосудистых хирургов вызвали позже. Сели в машину, за две минуты оказались в ДРКБ.

Торакальные хирурги оперируют органы грудной клетки. Посмотрели там трех пациентов и приняли решение, что нужно экстренно оперировать, потому что там было опасное для жизни ранение. Это картечь, а не дробь, она крупнее. Картечь опаснее.

«Посмотрели там трех пациентов и приняли решение, что нужно экстренно оперировать, потому что там было опасное для жизни ранение. Это картечь, а не дробь, она крупнее. Картечь опаснее» Фото: Евгений Жура

Да, дети были в сознании. Вели себя как взрослые, даже лучше. Я с мальчонкой разговаривал, ему 7 или 8 лет, он нам говорил: «Да вы не переживайте, со мной будет хорошо». У него самого по грудной клетке картечь скользнула, но повреждения внутренних органов не наблюдалось. Мужественно вели себя дети. Поступали и дети без сознания.

У детей огнестрельное ранение бывает казуистически, очень редко. Я второй раз в жизни видел огнестрельное ранение у ребенка, это не детская травма. В военное время — да, в Донбассе это есть, а у нас…

В ДРКБ сделали все сами, а мы им просто помогали. Они отработали на пять с плюсом, то, что я там видел, как это было организовано, как работали с родственниками. А мне есть с чем сравнивать, я во многих городах работал.

Источник

«В комнате остались его игрушки, и я жду — брат вернется». Семьи из Казани — о жизни после трагедии

«В школе что-то странное, позвони Дамиру»

Диана сжимает в пальцах салфетку и едва сдерживает слезы. В то утро она была на работе. Примерно в 9:45 ей позвонила двоюродная сестра Майя: «Там в школе что-то странное, набери Дамиру. Узнай, что случилось».

Диана, родная сестра погибшего Дамира Гайнутдинова

— Я звоню, а телефон у него недоступен. Решила, что отключил на уроках, — продолжает Диана. — Тревоги я еще не чувствовала. Мы сначала подумали, что это утечка газа. Потом звоню маме, чтобы она написала в родительскую беседу. Вдруг учителя что-то знают? Но в чате стали паниковать и спрашивать у классного руководителя: «Что с нашими детьми?» Конечно, никто им не отвечал.

Оксана, мама Дамира, в испуге бросилась его искать. От дома до школы — 10 минут ходьбы. У ворот уже стояла Росгвардия, внутрь Оксану не пустили: она могла только смотреть, как с разных сторон на улицу выбегают дети. Обошла вокруг здания, но Дамира нигде не было. В это время приехала Диана. Во второй раз позвонила Майя — из соцсетей девушка узнала о стрельбе.

Сначала в толпе заговорили о двух погибших. Потом — о семи и десяти. Потом прозвучало: «8-А класс. »

Когда появились списки пострадавших и погибших, Дамира в них не обнаружили.

Пронеслись слухи о том, что внутри держат заложников, Оксана разрыдалась: ее сын — астматик, без ингалятора ему станет плохо. Через полчаса Диана сбросила себе с маминого телефона фотографию из чата, увеличила яркость. В первый раз она обращала внимание только на лица, теперь же начала всматриваться и вдруг заметила знакомые кроссовки. Стала приближать, увидела часы на руке — и все поняла.

«Никто не спал в ту ночь»

В это время к школе на такси приехала Майя.

— Ну что вы сидите? — нервничала она, глядя на семью.

Было уже 12 часов. Майя подошла к одному росгвардейцу, ко второму, к третьему… Когда ее тоже не пустили, начала кричать.

— Мы не можем найти ребенка!

— Идите, там учителя около садика, — отвечали они.

— Теперь просыпаешься с утра и прокручиваешь этот день снова и снова, — говорит Майя и подпирает голову левой рукой. — Как у школы стояли, как в морг пошли. Слезы родителей, ожидание. Каждую секунду помню. Я пыталась что-то сделать: «Давайте быстрее как-нибудь решим!» А они спокойны…

К учителям Майя побежала с тем же вопросом.

— Успокойтесь, все нормально.

К семье подошел волонтер, их наконец пустили к воротам школы: там уже стояла скорая помощь, собрались люди. Майя протянула фотографию Дамира на телефоне и услышала: «Сейчас поедем на опознание». Оказалось, что ее брат был единственным неопознанным ребенком из класса.

— До последнего все равно была надежда, — продолжает Майя твердым голосом.

— Мы последние приехали. Там были семьи двух Амиров и мы. Ждали очень долго, с нами говорили психологи. Через полчаса какая-то девушка сказала, что сейчас будет допрос: как он был одет, как выглядел, какие у него родинки. Следователь слушал нас и уже просто галочку ставил — подтверждал. Потом нам показали фотографию: только лицо…

Было уже около 4 вечера. Семье сообщили, что завтра они могут забрать тело Дамира. До сих пор Диана и Майя переживают, что им никогда не узнать, какими были последние минуты их брата.

— Надеюсь, что он не мучился… что это просто произошло за секунду и он ничего не почувствовал, — Диана отводит глаза в сторону и вспоминает, что в заключении, которое им выдали, было написано: «Множественные огнестрельные раны в области грудной клетки».

Вечером в доме Гайнутдиновых собрались родственники. Диана сидела на кровати в комнате Дамира. Потом пришла мама — несколько часов она проплакала в подушку. Постоянно кто-то звонил, но Оксана уже ни с кем не могла разговаривать. Муж уехал договариваться о похоронах.

— Мне кажется, никто не спал в ту ночь, — вспоминает Диана. — Маме сейчас очень тяжело. Если сначала она в шоке была, теперь приходит осознание, и она постоянно плачет. Комната Дамира так и осталась. Ни одной игрушки никогда не уберу… Мы не готовы расставаться с его вещами. Я привыкла, что, когда прихожу с работы, он сразу ко мне в комнату забегает, новостями делится. Теперь прихожу домой и все жду, что он зайдет ко мне…

На следующий день были похороны. Семья хотела спокойно проводить Дамира, но у ворот собрались журналисты и всё снимали на камеры. Увидев их, Майя почувствовала злость.

— Как будто театральная постановка какая-то, — качает она головой. — Я вышла и так им и говорю: «У нас что, праздник сегодня? Фотосессия?» В тот день вообще не хотелось этого. Одна девушка-журналистка подошла к нам, когда катафалк с Дамиром уже уехал. Мы ответили, что не готовы о чем-то рассказывать. Потом она стала приставать к нашей бабушке…

После трагедии бабушка Дамира попала в больницу. Когда узнала о том, что случилось, у нее схватило спину: терпела семь дней, потому что у мусульман принято на 3-й день после похорон приглашать домой мужчин, на 7-й — женщин, а на 40-й — собирать только самых близких. Бабушка дождалась седьмого дня, а назавтра ее увезли на скорой.

«Я ищу постоянно, вдруг где-нибудь Дамир…»

Последний раз Диана и Дамир вместе гуляли 8 мая. Сестра вспоминает, что в последний год брат очень повзрослел, изменился в характере. Он хорошо учился, школу пропускал только из-за болезней. Последние несколько месяцев начал заниматься спортом: папа повесил дома турник, и Дамир каждый день пытался подтянуться больше, чтобы поставить свой новый рекорд.

Любил технику и даже завел в Telegram канал с лайфхаками по программированию. Все время что-то смотрел на YouTube и, когда Диана возвращалась с работы, встречал ее новостями: «А ты знаешь, если сюда нажать, получится вот так…» Хотел поступать в строительный университет, постоянно спрашивал у сестер, как работают инженеры.

У Дианы на заставке — фотография брата

У Дианы с братом был один ноутбук на двоих. Дамир не вышел из своих соцсетей, и Диана решила оставить их как память. На его странице она написала: «Дамира с нами больше нет…» Под этим постом стали появляться комментарии от незнакомых людей из разных городов.

— Это очень мощная поддержка. Но я не знаю, кого из нас больше нужно поддерживать, — смотрит мне в глаза Диана. — Сейчас, конечно, маму… Но никакими словами не поможешь. Они не принесут облегчения. Это все надо прожить.

— Да, это точно, — соглашается Майя. — Легче не станет. Все равно идем по улице, видим подростков. Вот только пару минут назад говорю Диане: «Я ищу постоянно, вдруг где-нибудь Дамир…»

До сих пор не можем прийти в себя, как будто это сон. Кошмар, который не заканчивается.

Столько планов было вообще! В следующем году у мальчишек выпускной. Самат, мой родной брат, — в 11-м классе, Дамир — в 9-м. Думала, придем все довольные и счастливые, посмотрим, как будут аттестаты получать. Но теперь этого не случится.

— Я хочу сказать, что Дамир — самый лучший брат… И он это знал.

— Обнять бы его сейчас, — кивает Майя, поддерживая сестру. — Вот правда, обнять и не отпускать. И чтобы того дня вообще не было… Главное, что останется с нами, — его смех. Самый заразительный смех — это смех нашего Дамира.

Дамира и его одноклассников — Ильзию Нагимуллину и Амира Шайхутдинова — похоронили рядом на мусульманском кладбище. У всех троих стоят доски с черными табличками. Точно такие же — у погибших учителей: Эльвиры Игнатьевой на Самосыровском кладбище и Венеры Айзатовой на кладбище в деревне Константиновка.

Из школы на могилы детей привезли мягкие игрушки. Медведи, зайцы, котята, чебурашки начинают выцветать от жары. На могиле Дамира рядом с искусственными фиолетовыми колокольчиками лежит стеклянный ангел — его сдуло ветром. Поднимаю и пытаюсь поставить на место, но земля настолько высохла под июньским солнцем, что рассыпается в руках, и укрепить в ней невесомую фигурку непросто. Прикладываю по бокам рыжеватыми комьями, чтобы ангел снова не упал.

Он улыбается и держит в ладони голубя. У обоих расправлены крылья.

Диана говорила нам, что дома ее папа старается не показывать эмоций, но, когда они бывают на кладбище, слез не сдерживает. Майя недавно приезжала к брату — на велосипеде. Рассказывая об этом, она вспомнила: Дамир тоже любил велосипед. Он мог исколесить всю Казань.

«Родители погибших пишут в общий чат»

Во дворе 175-й школы строители возводят леса по периметру всего фасада. В беспорядке на асфальте сложены батареи, двери, друг на друга составлены парты. На столе лежит кем-то забытый синий рюкзак. Завтра днем на улицу вынесут шкафы, стеллажи и стулья, прямо на земле оставят горшки с фикусами.

У калитки кого-то ждут мама и дочь — им выносят большую коробку с вещами. Следом из школы выходит женщина со стопкой папок — очевидно, учительница. Она в спешке открывает багажник легковой машины и пытается сложить документы туда, но папки падают на асфальт. Женщина торопливо собирает их и садится за руль.

Оцепления здесь давно нет, но на территорию журналистов не пускают. Вместо охранника у калитки сидит пожилой мужчина. На вопрос, можно ли поговорить с кем-то из администрации, отвечает, что директор здесь бывает, но редко. «А мое начальство — вон», — указывает он на человека в черной футболке. Но когда мы обращаемся к нему, он только разводит руками и забегает внутрь.

Мимо школы, держась за руки, проходит влюбленная пара. Девушка везет коляску. Все хоть ненадолго останавливаются и смотрят то на рабочих, то на стихийный мемориал.

Вдоль забора на асфальте сидят игрушки. Сюда до сих пор приносят цветы. Между стеблей засыхающих гвоздик лежит растаявшая шоколадка. В белой рамке стоит портрет Эльвиры Игнатьевой с посвященным ей стихотворением: «Красивые люди всегда на прицеле…» Она вышла в коридор и, увидев стрелка, заслонила собой ребенка.

Внутри одного из букетов — листок бумаги: «Петербург скорбит вместе с вами». Сверху на забор надета белая футболка с надписью «Камиль, мы с тобой», ниже на перекладине повязан траурный платок.

— Наши дети запомнят на всю жизнь те 30 минут, которые провели в этом аду, — говорит Алсу Сунгатуллина. Ее сын Ислам учился с Дамиром в одном классе и тоже пострадал во время обстрела.

Накануне трагедии семья отдыхала на даче. Ислам вскопал землю, чтобы посадить картошку, и 11 мая с хорошим настроением побежал на уроки, радуясь, что увидится с одноклассниками: он очень соскучился по ним за праздники.

В этот день Алсу была дома, убирала в комнате. Вдруг она услышала грохот. Первая мысль: или упал строительный кран, или опрокинулся КамАЗ. Такого звука она не слышала никогда. Через некоторое время раздались выстрелы. С балкона Алсу увидела, как дети выбегают из школы.

— Ребята, что случилось? — крикнула она им.

Они плакали. Алсу поняла, что случилось что-то страшное, и скорее позвонила мужу. Он был около дома и сразу бросился в школу, там собралось уже около 15 человек. Потом приехали полицейские и Росгвардия. Алсу начала писать в родительскую группу, но там ничего не знали. Ислам трубку не брал, классный руководитель тоже не отвечал.

В это время подъехали пожарные машины, дети начали прыгать с третьего этажа.

И только через полчаса позвонил Ислам: «Мама, со мной все хорошо. Я жив. Иду в машину скорой помощи».

— После этих слов у меня отлегло. Ислам был ранен в спину, но, к счастью, задеты оказались только мягкие ткани. Я считаю, что ему очень повезло. Как будто ангел-хранитель уберег его. Одноклассник моего сына, Айрат, получил такие же ранения. А у остальных — более тяжелые. Семеро детей из нашего класса уже не вернутся. Очень трудно говорить об этом. Родители погибших пишут в общий чат. Я даже представить не могу, как они держатся.

В больнице Исламу и другим пострадавшим помогали психологи и врачи. Дети уступали друг другу: «Нет, вы можете посмотреть моего друга. Я подожду, у меня еще терпится». Ислам потом признался маме, что все мальчики старались не показывать взрослым эмоций, а по ночам спали плохо и плакали. Сам он переживает, но молчит, все держит в себе.

Сейчас Ислам дома, недавно ему сняли швы. Он любит играть на гитаре — врач посоветовал пока не поднимать ее хотя бы три недели. Мальчику нельзя бегать и купаться. Ходить на улицу разрешили только осторожно. Алсу уверена, что он все выдержит, потому что после пережитого это — мелочи.

— Настроение потихоньку улучшается. Нам очень повезло, что в палате Ислам лежал со своим одноклассником и братишкой Ахмада — сыном Рустама хазрата Хайруллина. Они втроем с огнестрельными ранениями, вместе им было легче. Больше двух недель ребята провели в больнице, сейчас они дома. Общаются через интернет, созваниваются, встречаются — но это бывает очень редко.

По словам Алсу, работа психологов нужна не только детям, но и родителям.

— Нам ведь тоже тяжело. Я начинаю все проецировать на себя и представлять, что могло бы быть намного хуже, что мой ребенок тоже мог бы страдать или погибнуть. Поэтому очень непросто приходить в себя. Как будто где-то рядом страх смерти, и я от этого чувства никак не могу отделаться. Понимаю, что надо работать над собой и выходить из этого. Но пока вот не получается. Я думала, что через какое-то время боль как-то утихнет. Но нет…

Мама Ислама говорит, что ее жизнь разделилась на «до» трагедии в школе и «после». Теперь они будут отмечать двойной день рождения ее младшего сына: 16 мая, когда он появился на свет, и 11 мая, когда спасся во время обстрела.

— Я считаю, что Бог подарил ему жизнь второй раз. Значит, он должен сделать что-то хорошее на этой земле.

Многие дети не хотят возвращаться в 175-ю школу. Алсу с трудом представляет, как Ислам будет здесь учиться, поэтому сейчас думает вместе с другими родителями, что делать дальше.

— Может быть, стоит перевести их в другую школу. Может быть, они останутся, но самое главное — чтобы все были вместе. Наш классный руководитель, Диляра Ахмадуловна Галиуллина, очень сильно ранена: первый выстрел был в нее. Сейчас она в Москве. Мы ей желаем скорейшего выздоровления. Дети ее ждут и очень любят.

Стрелок жил в соседнем подъезде

С утра до вечера у школы слышен грохот. Ощущение, будто медленные тяжелые удары отдаются не только в ушах, но и во всем позвоночнике. Если обогнуть здание с левой стороны, можно увидеть, как работает сваебойная машина. Раньше на этом месте было футбольное поле: теперь от него остались только опрокинутые на землю ворота. Рядом ютятся строительные бытовки с маленькими окнами. За стадионом к решетке забора атласными лентами привязаны две игрушки — оранжевая лошадка и медвежонок. Оба смотрят, как по площадке ездит бульдозер.

По дороге мимо школы торопливо идет женщина, она ведет за руку мальчика лет восьми и опасливо поглядывает на стройку.

— Вы не знаете, что здесь такое? — спрашиваем мы.

— Нет, вот у них спросите, — смущается женщина, указывая на других прохожих.

— Там бассейн будет! — не сдерживается ребенок, округляя глаза от восторга. Он явно радуется, что выдал взрослым большой секрет.

В доме напротив открыты двери. Из подъезда выбегают три мальчугана, один из них несет в руках пыльный футбольный мяч и, что-то доказывая друзьям, кричит: «А мы уже забрали документы!» Несмотря на капитальный ремонт и обещанный бассейн, дети боятся сюда возвращаться.

Так, в 175-ю школу больше не придет первоклассница Вика К. Когда девочка собиралась на занятия 11 мая, она еще не знала, что в соседнем подъезде с ними живет казанский стрелок. Примерно в 9:50 ее мама Елена увидела сообщение в родительской беседе: «Срочно заберите детей». Что произошло, никто не объяснил. Сказали только, что дети находятся в частном секторе за школой.

В чате паниковали, на переписку смотреть было уже бессмысленно. Елена ехала прямо из храма — она была на утренней службе. Сначала решила, что это сами школьники что-то натворили на уроке химии. О стрельбе она узнала потом, от знакомых и коллег, которые стали присылать новости.

Когда вышла из машины, замерла: дети вылезали из-под забора, рядом стояла скорая помощь, на траве лежал кто-то перевязанный, вокруг бегали врачи, кричали родители: «Где первый класс? Где второй?»

— Как на войне… А детей же очень много, сразу не найдешь своего ребенка, — вспоминает Елена. — Видимо, кто-то открыл ворота в этот частный сектор и запустил их к себе. С нашим классом стояла учительница, дети плакали. Всего там собралось четыре класса.

Елена забрала дочку, по дороге пыталась узнать у Вики, что же случилось.

— Не знаю, мама. Двери стали ломаться, мебель стала рушиться.

— Нам учительница сказала выходить из окна по одному. Поставила стульчик, и мы выходили.

— Нет, нас снимал какой-то дядя.

— А как ты выбежала за школу? Там же забор.

— Мы под забором лезли.

Едва Елена с Викой вернулись домой, как услышали стук в дверь. Девочка закричала, подумав, что снова стреляют. Мама открыла и на пороге увидела молодого человека, не полицейского: «Ваш дом в опасности. Я тоже не понимаю, что к чему». Елена с дочкой выбежали на улицу, все было оцеплено, приехали пожарные и газовики, вокруг толпились журналисты с камерами.

— Это кино будут снимать про наш дом, — Елена не смогла придумать ничего другого, но пугать ребенка она не хотела.

Оказалось, что стрелок живет в соседнем подъезде. Попасть к себе они смогли только к 19:00. Еще неделю территорию около дома охраняла полиция.

От школы никакой информации не было — учительница лежала в больнице, на нее во время взрыва упала дверь. К тому же ее телефон остался в классе, позвонить родителям она смогла только через день.

Сначала первоклассников отправили на дистанционку, но вскоре сообщили, что они будут учиться в другой школе. Родители стали возмущаться: ехать туда очень далеко, да и до конца четверти остается две недели. Они написали заявление в Министерство образования, и детям разрешили закончить год онлайн.

В воскресенье на той же неделе всех детей и родителей допрашивал следователь. Учитель написала, что стопроцентная явка обязательна. Но Вика мало что могла рассказать. Она помнила только, что на втором уроке математики был гром, а потом сломались дверь и мебель.

В классе многие мамы обращались к психологам. Дети почти не получили ранений, но один мальчик попал в больницу с сотрясением головного мозга — он сидел за первой партой. Елена говорит, что ее дочь однозначно не вернется в эту школу. Семья и так собиралась переезжать в другой город, а после трагедии решила, что это знак и пора собирать вещи.

— Воспоминания все равно останутся. К тому же недавно сказали, что наша школа откроется только на следующий год. То есть до декабря там будет ремонт. И все равно нам нужно было бы идти в ту дальнюю школу, до которой полчаса добираться пешком. Многие хотят переводить детей, многие пока еще думают. Сейчас у Вики каникулы, она отвлеклась. Вроде бы все хорошо. Но я не буду ей рассказывать о том, что случилось. Считаю, это ни к чему.

Источник