в каком сражении гунны потерпели поражение
«Последние римляне»: Каталаунское поле
Окончание цикла статей о «последних римлянах». Начало цикла здесь.
К середине V века н.э. Римская империя накопила большой опыт общения с варварами. Римские дипломаты успешно находили общий язык с германскими королями, и во время переговоров удавалось достичь компромисса, который так или иначе, пусть и на короткое время, устраивал всех. Но гунны не вписывались ни в какие рамки: по сравнению с ними некогда грозные и непостижимые для сознания «римлянина времен упадка» германцы казались чуть ли не образцом цивилизованности.
По праву сильного
Повелитель гуннов Аттила требовал от Рима всё больше и больше материальных выгод для себя, словно проверяя императоров на прочность. Феодосий Младший скрипел зубами, но платил. Однако ситуация изменилась, когда после смерти Феодосия трон занял новый император Маркиан, с собственным, специфически военным взглядом на вещи. Он считал, что Аттила в своих требованиях заходит слишком далеко.
Аттила, нимало не сомневаясь в своём праве сильного, направил к Маркиану посольство, требуя увеличения дани. Маркиан ответил, что считает размер дани чрезмерным: он не обязан давать столько, сколько, в своей неразумной щедрости, давал гуннам покойный Феодосий. Император сократил сумму выплат и потребовал от гуннов строгого соблюдения спокойствия и мира на римской границе. Иначе, – прибавил он с уверенностью человека, привыкшего воевать, – гуннам придётся убедиться в том, что у него достаточно сил и средств для войны с ними.
Аттила не преминул нанести посланцам Маркиана оскорбление, однако дальше этого не пошёл: его мысли были заняты «западным направлением», и не без оснований. Во-первых, вандальский король Гейзерих, захвативший римскую провинцию Африка, был сильно озабочен тем, чтобы не ввязаться в совершенно ненужную ему войну с вестготами, и, как подозревают, послал Аттиле дары, дабы тот отвлёк вестготов нападением.
Во-вторых, согласно ещё одному преданию (если не сказать – сплетне), сестра императора Валентиниана III и старшая дочь Галлы Плацидии по имени Юста Грата Гонория предложила Аттиле себя в жёны и даже прислала ему кольцо в знак обручения. Так что у гуннского владыки появился повод потребовать для себя половину владений Валентиниана III в качестве приданого.
Тучи сгущаются
К 451 году силы начали концентрироваться на двух полюсах, весьма условно называемых «гуннами» и «римлянами», хотя куда правильнее было бы назвать их «Аттилой» и «Аэцием». Эти два выдающихся военных деятеля своей эпохи имели много общего. Они даже были, как не без оснований считают, хорошо знакомы и едва ли не дружны в молодости, когда юный Аэций оставался заложником у гуннов. Рассуждая романтически, можно сказать, что грандиозная битва, в которой эти два человека сыграли основную роль, в своём роде увенчала их соперничество, переросшее в открытое противостояние.
Большую часть своей сознательной жизни Аэций провёл в сражениях, и в основном действовал силами варваров против других варваров. Он умел командовать солдатами неримского происхождения, знал их нрав, их сильные и слабые стороны. Понимая, что гуннов придётся остановить так или иначе, Аэций начал собирать под свои знамёна все силы, способные противостоять Аттиле. Вестготы, считавшиеся федератами Империи, и франки составили основу его войска. Партнёром Аэция стал вестготский король Теодорид I (Теодорих, Теодерих).
Западная Римская империя к тому времени уже потеряла Паннонию (занятую гуннами), Британию, большую часть Африки (занятую вандалами), большую часть Испании (занятую вестготами). Галлия, которая ещё принадлежала Риму целиком, была заселена федератами – бургундами и вестготами, готовыми при любом удобном случае выступить против Империи. Центральная же часть Западной империи – Италия – сколь-нибудь боеспособной армии не имела.
В городе Аврелиане (сейчас Орлеан) находились тогда аланы со своим вождём Сангибаном. Аттила решил сделать именно этот город своим опорным пунктом.
Сангибан испытывал перед Аттилой вполне объяснимый страх и обещал ему сдать этот опорный пункт. Теодориху стало известно намерение аланского предводителя, и он решил упредить предательство. Ещё до того, как к Аврелиану подошёл Аттила, Аэций и Теодорих укрепили город большими земляными насыпями, а за самим Сангибаном установили строгий надзор, опасаясь с его стороны вероломства. Это происходило во второй половине июня 451 года.
Согласно преданию, Аттила был несколько встревожен решительными действиями противника и обратился к гадателю. Предсказания оказались неутешительны для гуннов; впрочем, обещано было, что в грядущей битве также погибнет «верховный вождь противной стороны». Согласно преданию, Аттила был уверен, что гибель грозит Аэцию.
«Битва народов»
Аттила отошёл к северу, и здесь, на Каталаунских полях, произошла знаменитая битва, которую иногда именуют «битвой народов», поскольку в ней принимали участие представители многих племён, да и по количеству сражающихся она как будто не имела себе равных. Их число оценивают в 300 000 человек, говорят о том, что окрестные реки вышли из берегов от пролитой крови. Даже если это и преувеличение, в любом случае, впечатление, произведённое на умы современников этим событием, переоценить сложно.
Историк Иордан перечисляет племена, составившие вспомогательные отряды Аэция: франки, аланы, бургунды, выходцы из Кельтики и Германии. У Аттилы, помимо гуннов, в войсках было значительное число остроготов (остготов), так что Каталаунская битва была в своём роде братоубийственной: здесь готы выступали против готов. Среди остготских союзников Аттилы называют братьев Валамира, Теодемира и Видемера, «более благородных по происхождению, чем сам король, которому они служили, потому что их озаряло могущество рода Амалов». Среди других германцев, преданных Аттиле, выделяется Ардарих, «славнейший король бесчисленного полчища гепидов», который отличался «преданностью и здравомыслием».
Каталаунские поля – это равнина в современной французской Шампани, к западу от города Труа и левого берега верхней Сены. Иордан так описывает местность:
«Место это было отлогое; оно как бы вспучивалось, вырастало вершиной холма. Как то, так и другое войско стремились завладеть им, потому что удобство местности доставляет немалую выгоду; таким образом, правую сторону его занимали гунны со всеми своими союзниками, левую же – римляне и везеготы со своими вспомогательными отрядами. И они вступают в бой на самой горе за оставшуюся ничьей вершину».
Аттила, по утверждению Иордана, начал битву ближе к вечеру, около девятого часа: по его расчёту, если бы дело обернулось плохо, наступившая ночь выручила бы гуннов. Действительно, сражение сложилось для гуннов неблагоприятно: старший сын Теодориха Торисмунд и с ним Аэций заняли высоту, и оттуда, с господствующей позиции, раз за разом успешно отбрасывали наступавшую армию гуннов. Те, впрочем, не сдавались и накатывали волна за волной.
Вестготы в какой-то момент перешли в наступление и всей силой обрушились на гуннов; они едва не убили самого Аттилу, но тот быстро отошёл и укрылся за телегами, которые окружали его лагерь. Такой способ обороны был известен и вестготам. Несмотря на кажущуюся хрупкость, «стены» из телег представляли собой достаточно действенное укрытие.
Как и надеялся Аттила, ночь помогла отступающим гуннам. Торисмунд в темноте заплутал и, думая, что приближается к своим, случайно наткнулся на повозки врагов. В глухой ночи завязалась схватка, Торисмунд был ранен в голову и сброшен с коня. К счастью, на шум прискакали другие вестготы и освободили своего предводителя.
Аэций также был отрезан от своих в ночной сумятице и блуждал между врагами, которые, в свою очередь, его не узнавали. В конце концов, ему удалось найти вестготов, и остаток ночи он провёл возле их костров.
Аэций решил подержать Аттилу в осаде: припасов у того не было, подвоз хлеба в подобной ситуации был невозможен, и скоро гунны неизбежно должны были начать голодать. Аттила решил погибнуть, но не сдаться: он развёл большой костер из конских седёл и объявил, что бросится в огонь, если противник прорвётся в лагерь. Никто не будет торжествовать победу, захватив в плен самого владыку гуннов!
Торисмунд и корона
Пока Аттила делал красивые жесты, вестготы разыскивали своего короля Теодориха. Наконец его обнаружили среди трупов и вынесли с большим почётом, чтобы предать погребению. Власть тут же, на поле боя, передали Торисмунду как старшему сыну и достойному наследнику.
Торисмунд желал немедленно продолжить сражение и добить Аттилу в его логове, тем самым отомстив за отца и упрочив славу вестготов. Однако Аэций просчитал политическую партию на несколько ходов вперёд и пришёл к выводу, что подобная победа приведёт к слишком опасному для Рима усилению вестготов – как бы не пришлось потом сражаться с нынешними союзниками!
Поэтому Аэций сделал Торисмунду весьма неприятный намёк. Не лучше ли вернуться домой и упрочить свою власть на месте? Ведь у Торисмунда дома ещё четыре младших брата, каждый из которых, возможно, лелеет честолюбивые замыслы – не пришлось бы воевать с родственниками за корону. Торисмунд, приняв этот весьма двусмысленный совет, ушёл в Галлию. В Толозе его встретили триумфально, и братья даже не подумали оспаривать его власть. Но, как говорится, перестраховаться не мешало.
Аквилейские аисты
Аттила, естественно, заметил, что вестготы ушли, но поначалу принял этот манёвр за какую-то военную хитрость. Однако «тишина» затягивалась: никто не атаковал, вестготы не возвращались. Вождь гуннов понял, что можно действовать дальше, и отошёл со своими войсками к Аквилее, которую тотчас осадил.
Осада эта была долгой и бесплодной. Аквилея стойко сопротивлялась – её защищал сильный римский гарнизон. Гуннам уже надоело топтаться под стенами, и они желали уйти. В этот момент, согласно преданию, Аттила заметил, что аисты улетают из Аквилеи и уносят своих птенцов. Знамение дало понять предводителю гуннов, что птицы покидают город не просто так: они-де знают, что Аквилея скоро непременно падёт. Поэтому Аттила воспрянул духом, построил осадные машины и метательные орудия, и после решительного штурма Аквилея действительно пала.
Гунны разграбили город и хлынули дальше: они опустошили Медиолан, Тицин и собрались уже было идти на Рим, но в последний момент отказались от этой идеи. Историк Приск передаёт причину, по которой Аттила якобы решил не трогать Вечный Город: известно, что готский король Аларих, покоритель Рима, прожил после этого подвига совсем недолго. Суеверные гунны боялись, что и Аттилу постигнет та же участь.
Согласно другой легенде, на сей раз церковной, Аттилу остановил глава Римской католической церкви папа Лев I: он пришёл к страшному гуннскому вождю на Амбулейское поле в провинции Венетий и в личном разговоре убедил вернуться за Дунай и «соблюдать мир».
Впрочем, имеются и менее возвышенные причины ухода Аттилы из Италии: предшествующий год был неурожайным, поэтому полчища гуннов начинали голодать, и Аттиле было не прокормить своё войско. В то же самое время войска Маркиана под началом Аэция не переставали тревожить Аттилу, так что гунн предпочёл удалиться. Ничто ведь не помешает ему вернуться через год и возобновить военные действия!
Так что Аттила действительно отошёл, но угомониться не мог, и по дороге ещё попытался покорить аланов, которые сидели за рекой Лигером. Однако этому помешал Торисмунд: он явился к аланам первый и встретил Аттилу во всеоружии. В большом сражении Торисмунд разбил гуннов и заставил их уйти.
В том же 453 году внезапно умер и Аттила. Согласно преданию, которое вслед за Приском поведал Иордан, грозный вождь гуннов захлебнулся кровью, которая шла у него носом, на свадебном пиру с красавицей по имени Ильдико (или Ильдихона) – очевидно, девушкой германского поисхождения.
Аттила произвёл грандиозное впечатление на умы и остался в преданиях германских народов как легендарная личность. Его образ остался жить в европейских эпосах: у Аттилы пируют, с Аттилой сражаются и погибают герои, добывая золото, которое исторический Аттила добывал с такой ненасытной жадностью (Этцель в «Нибелунгах», Атли в «Эдде»).
Так один за другим сошли в могилу все полководцы величайшей битвы. Наступало новое время, которому суждено было стать ещё более тяжёлым и тёмным.
Часть 5. Сражение на Каталаунских полях
Ниже приведено описание этого сражения и некоторых предшествующих ему и последующих событий.
Это описание основано на сведениях, переданных в хронике галльского историка, богослова (и, между прочим, святого) Проспера Аквитанского (рубеж IV и V веков), римско-готского историка Иордана (VI век) и лангобарда Павла Диакона (VIII век)
Относительно Иордана замечу, что в своих сообщениях о гуннах он широко использовал записки восточно-римского дипломата Приска Панийского, дошедшие до нас, к сожалению, только во фрагментах. Приск был непосредственным участником римско-гуннских отношений и потому считается самым авторитетным источником по истории гуннов в Европе.
Кажется, Аттила был не слишком расстроен неудачей своего предполагаемого брака с Юстой Гратой Гонорией, сестрой западного императора Валентиниана III (об этой истории вкратце рассказано здесь: http://www.proza.ru/2020/04/02/1036).
Тогда Аттила, порождая войны, давно зачатые подкупом Гизериха, отправил послов в Италию к императору Валентиниану, сея таким образом раздор между готами и римлянами… Он уверял, что ничем не нарушает дружбы своей с Империей, а вступает в борьбу лишь с Теодеридом, королем везеготов…»
С другой стороны ловкий гунн «направил письмо к королю везеготов Теодериду, увещевая его отойти от союза с римлянами и вспомнить борьбу, которая незадолго до того велась против него (римлянами).
ПОД КРАЙНЕЙ ДИКОСТЬЮ ТАИЛСЯ ЧЕЛОВЕК ХИТРОУМНЫЙ, КОТОРЫЙ, РАНЬШЕ ЧЕМ ЗАТЕЯТЬ ВОЙНУ, БОРОЛСЯ ИСКУСНЫМ ПРИТВОРСТВОМ»
«(Но) предвиденье патриция Аэция было столь велико, что, тотчас собрав повсюду войска, он выступил против тьмы врагов, не уступая им в количестве».
Флавий Аэций, талантливый римский военачальник и государственный деятель (фактический правитель западной Империи), трехкратный консул, которого иногда называют «последним римлянином» был убит в 454 году никчёмным западным императором Валентинианом III.
Цитируя не дошедший до нас труд некоего Фригерида, франкский историограф Григорий Турский (VI век) так характеризует Аэция:
«Он был среднего роста, крепок, хорошего сложения, то есть не хилый и не тучный, бодрый, полный сил, стремительный всадник, искусный стрелок из лука, неутомимый в метании копья, весьма способный воин и прославлен в искусстве заключать мир.
В нём не было ни капли жадности, ни малейшей алчности, (он) от природы был добрым, не позволял дурным советчикам уводить себя от намеченного решения, терпеливо сносил обиды, был трудолюбив, не боялся опасностей и очень легко переносил голод, жажду и бессонные ночи»
По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутый сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом (кожи?), он являл все признаки своего происхождения.
Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей»
Историю с находкой меча мы опустим, как не принципиальную для нашего рассказа. Отметим только, что некий пастух нашел в земле какой-то ржавый меч, принес его Аттиле, а тот, как человек незаурядный, решил выжать из этого, в общем, малозначительного факта, все, что возможно.
К восторгу подданных он объявил находку – мечом бога войны, который теперь принадлежит вождю гуннов и конечно поможет одерживать гуннам великие победы.
Итак, римляне не подались на уловки хитроумного Аттилы и предпочли, в союзе с вестготами, попытаться остановить гуннов как можно раньше, пока те не успели еще разграбить весь север Галлии.
«И вот выводит Теодорид, король везеготов, бесчисленное множество войска…
Войско счастливо, подкрепление обеспечено, содружество приятно: все это налицо, когда имеешь расположение тех, кого радует совместный выход навстречу опасностям.
Со стороны римлян великую предусмотрительность проявил патриций Аэций, на котором лежала забота о гесперийской стороне Империи (т.е. о западной части римского государства)
Перед самым началом сражения контрразведка Аэция сообщила ему, что вождь аланов (сарматов) Сангибан, вошел в сношения с противником и обещает сдаться гуннам, а также передать в подчинение Аттиле город Аврелиан, который контролируют аланы (Орлеан на средней Луаре)
«Как только узнали об этом Теодорид и Аэций, тотчас же укрепляют они город, раньше чем подойдет Аттила, большими земляными насыпями, стерегут подозрительного Сангибана и располагают его со всем его племенем в середине между своими вспомогательными войсками»
По-иному было построено гуннское войско. Там в середине помещался Аттила с храбрейшими воинами» (гунны), а «крылья его войск окружали многочисленные народы и различные племена, подчинявшиеся его власти»
ОСТАЛЬНАЯ ЖЕ, ЕСЛИ МОЖНО СКАЗАТЬ, ТОЛПА КОРОЛЕЙ И ВОЖДЕЙ РАЗЛИЧНЫХ ПЛЕМЕН ОЖИДАЛА, ПОДОБНО САТЕЛЛИТАМ, КИВКА АТТИЛЫ: КУДА БЫ ТОЛЬКО НИ ПОВЕЛ ОН ГЛАЗОМ, ТОТЧАС ЖЕ ВСЯКИЙ ИЗ НИХ ПРЕДСТАВАЛ ПЕРЕД НИМ БЕЗ МАЛЕЙШЕГО РОПОТА, НО В СТРАХЕ И ТРЕПЕТЕ, ИЛИ ЖЕ ИСПОЛНЯЛ ТО, ЧТО ЕМУ ПРИКАЗЫВАЛОСЬ.
ОДИН АТТИЛА, БУДУЧИ КОРОЛЕМ (ЭТИХ) КОРОЛЕЙ, ВОЗВЫШАЛСЯ НАД ВСЕМИ И ЗАБОТИЛСЯ ОБО ВСЕХ»
Сражение началось с борьбы за возвышенность, расположенную примерно в центре поля боя, которую гунны проиграли. Выгодную позицию заняли солдаты Аэция и Теодорида и оттуда «с легкостью низвергли подошедших гуннов благодаря преимущественному положению на горе»
В суматохе резни, король вестготов Теодорид, «объезжая войска для их ободрения, был сшиблен с коня и растоптан ногами своих же…
Тут везеготы, отделившись от аланов, напали на гуннские полчища и чуть было не убили Аттилу, если бы он заранее, предусмотрев это, не отступил и не заперся вместе со своими за оградами лагерей, которые он держал окруженными телегами, как валом. Хотя и хрупка была эта защита, однако в ней искали спасения жизни те, кому незадолго до того не могло противостоять никакое каменное укрепление»
Между тем, день уже заканчивался.
Торисмунд, сын растоптанного короля вестготов «думая, что он подошел к своим войскам, в глухую ночь наткнулся, не подозревая того, на повозки врагов. Он храбро отбивался, но, раненный в голову, был сброшен с коня. Когда свои, благодаря догадке, освободили его, он отказался от дальнейшего намерения сражаться.
Аэций, равным образом оторванный от своих в ночной сумятице, блуждал между врагами, трепеща, не случилось ли чего плохого с готами. Наконец, он пришел к союзным лагерям и провел остаток ночи под охраной щитов»
Так и закончились сутки.
«На следующий день на рассвете (римляне и вестготы) увидели, что поля загромождены трупами и что гунны не осмеливаются показаться. Тогда они решили, что победа на их стороне, зная, что Аттила станет избегать войны лишь в том случае, если действительно будет уязвлен тяжелым поражением.
Сошлись тогда готы и римляне и рассуждали, что сделать с Аттилой, которого они одолели. Решили изнурять его осадой, так как он не имел запаса хлеба, а подвоз задерживался его же стрелками, сидевшими внутри оград лагерей и беспрестанно стрелявшими.
РАССКАЗЫВАЮТ, ЧТО В ТАКОМ ОТЧАЯННОМ ПОЛОЖЕНИИ НАЗВАННЫЙ КОРОЛЬ НЕ ТЕРЯЛ ВЫСШЕГО САМООБЛАДАНИЯ; ОН СООРУДИЛ КОСТЕР ИЗ КОНСКИХ СЕДЕЛ И СОБИРАЛСЯ БРОСИТЬСЯ В ПЛАМЯ, ЕСЛИ БЫ ПРОТИВНИК ПРОРВАЛСЯ, ЧТОБЫ НИКТО НЕ ВОЗРАДОВАЛСЯ ЕГО РАНЕНИЮ И ЧТОБЫ ГОСПОДИН СТОЛЬ МНОГИХ ПЛЕМЕН НЕ ПОПАЛ ВО ВЛАСТЬ ВРАГОВ.
Следуя совету Аэция, Торисмунд покидает поле боя и возвращается со своими вестготами «в Толозу (Тулузу), вознесенный в королевском величии. Здесь, правда, толпа братьев и знатных радостно его приветствовала, но и сам он в начале правления был настолько умерен, что ни у кого не появилось и в мыслях начать борьбу за наследование…
Так непостоянство человеческое, лишь только встретится с подозрениями, пресекает то великое, что готово совершиться…
Аттила, заметив отход готов, долго еще оставался в лагере, предполагая со стороны врагов некую хитрость, как обыкновенно думают обо всем неожиданном.
Но когда, вслед за отсутствием врагов, наступает длительная тишина, ум настраивается на мысль о победе, радость оживляется, и вот дух могучего короля вновь обращается к прежней вере в судьбу» (Иордан)
После этого сражения перед Аттилой стояла проблема, в чем то схожая с проблемой М.И.Кутузова после Бородина: продолжать боевые действия или отступить, сохранив костяк своих сил.
Отступив с Каталаунских полей, «разбитые» гунны то ли в том же 451, то ли в начале следующего года появляются в Италии.
«Аттила, узнав, что враги, оставив его, вернулись по домам, воспрянул духом и, окрылённый надеждой на спасение, отступил в Паннонию и, собрав ещё более сильное войско, вновь яростно вторгся в Италию» (Павел Диакон)
«Аттила, восполнив людские потери, которые он понёс в Галлии, решает через Паннонию вторгнуться в Италию.
При том, что наш дукс Аэций (недавно «остановивший» гуннов на Каталаунских полях), полагаясь на опыт прежней войны, никак не приготовился (к вторжению гуннов) и в результате не воспользовался заслонами в Альпах, которыми можно было бы остановить врагов, полагая единственной возможностью спасения только, если вместе с императором покинуть Италию.
Однако стыд подавил страх, поскольку считалось, что подобное (бегство) полно бесчестья и опасности. (С другой стороны) верили, что вражеская свирепость и ненасытность удовлетворится (только) в случае тяжелейшего потрясения всех знатных провинций, (и поэтому) среди всех решений принцепса, сената и народа ничего не казалось более спасительным, чем, чтобы через послов добиваться мира с кровожаднейшим королём» (Проспер)
Вторжение началось с осады Аквилеи (в современном регионе Венето).
По словам Иордана – осада затянулась и, поскольку солдаты Аттилы начали роптать, тот был уже готов прекратить осаду и двинуться дальше.
Однако однажды, «Аттила, проходя возле стен, раздумывал, распустить ли лагерь или же еще задержаться. Вдруг он обратил внимание, что белоснежные птицы, а именно аисты, которые устраивают гнезда на верхушках домов, тащат птенцов из города и, вопреки своим привычкам, уносят их куда-то за поля.
Что же дальше? Этим снова воспламенил он души своих (солдат) на завоевание Аквилеи.
Построив осадные машины и применяя всякого рода метательные орудия, они немедля врываются в город, грабят, делят добычу, разоряют все с такой жестокостью, что, как кажется, не оставляют от города никаких следов».
После взятия Аквилеи, гунны «вакхически неистовствуют» по остальным городам Венето
«Затем лютый враг, истребив или пленив жителей, сжёг и разрушил многие крепости этого края. Конкордию и Альтину, или иначе Патавий (Падуя), соседние с Аквилеей города, он также разрушил, подобно последней, и сравнял с землёй.
После этого гунны, не встречая сопротивления, с яростью прошлись по всем венетским городам, то есть прошли через Вицентию, Верону, Бриксию, Бергамо и прочие города, а Медиолан (Милан) и Тицин (Павия), подвергнув той же участи, разграбили, но избавили от огня и меча.
Затем, точно так же разграбив города Эмилии, они в конце концов разбили лагерь в том месте, где река Минций (Минчо, левый приток По) впадает в Пад (По)» (Павел Диакон)
Разгромив весь север Италии, гунны собрались атаковать Рим.
«Но когда возникло у Аттилы намерение идти на Рим, то приближенные его, как передает историк Приск, отвлекли его от этого, однако не потому, что заботились о городе, коего были врагами, но потому что имели перед глазами пример Алариха, некогда короля везеготов, и боялись за судьбу своего короля, ибо тот после взятия Рима жил недолго и вскоре удалился от дел человеческих.
В походную ставку Аттилы явился папа Лев I.
По сообщению Павла Диакона «когда он (папа) вошёл к королю варваров, то получил всё, что хотел, и добыл спасение не только для Рима, но и для всей Италии.
Ибо Аттила, устрашённый по воле Божьей, был не в силах говорить священнику Христову ничто иное, как только то, что тот сам предпочитал.
Говорят, что когда после ухода понтифика приближённые спросили Аттилу, почему он вопреки своему обыкновению оказал такое уважение римскому папе и готов был повиноваться почти всему, что бы тот ни приказал, король ответил, что почтил отнюдь не того, кто приходил, но совсем другого мужа, который, как он видел, стоял рядом с тем в одежде священника и обладал более величественной внешностью и почтенными сединами; обнажив меч, он пригрозил Аттиле жуткой смертью, если тот не исполнит всего, о чём он просил.
Таким образом Аттила был отвлечён от своей жестокости и, оставив Италию, направился в Паннонию»
Скорее всего, конечно, причиной ухода гуннов из Италии было совсем не угрозы мифического «мужа с почтенными сединами», а повальный мор, начавшийся в Северной Италии.
Но, как бы то ни было, «Аттила прекратил тогда буйство своего войска и, повернув туда, откуда пришел, пустился в путь за Данубий (Дунай), обещав соблюдать мир…
Аттила вернулся в свою ставку и, КАК БЫ ТЯГОТЯСЬ БЕЗДЕЙСТВИЕМ И ТРУДНО ПЕРЕНОСЯ ПРЕКРАЩЕНИЕ ВОЙНЫ, послал послов к Маркиану, императору восточной Империи, заявляя о намерении ограбить провинции, потому что ему вовсе не платят дани, обещанной покойным императором Феодосием, и ведут себя с ним обычно менее обходительно, чем с его врагами»