в каком стиле писал пушкин стихи
В каком стиле писал пушкин стихи
Обращаясь к развитию стилей русской литературы, мы не стремимся дать историю стилей. Поэтому анализ развития естественно начать с пушкинского этапа, точнее,— с творчества Пушкина 30-х годов, когда поэт-стихотворец становится вместе с тем и основоположником русской классической прозы. Творчество Пушкина этого времени не только обнаруживает индивидуальный характер гения, но и, как принято говорить, выступает «узловым моментом» в развитии всего стилевого многообразия новой русской литературы.
То, что сделал Пушкин в этом направлении, не только еще не было возможно до него, но и уже не стало возможным после. Исторические задачи меняются. В разные эпохи разные стороны литературной проблематики выходят в сознании современников на первый план,— выходят не вдруг, а в большем или меньшем соответствии с тем, какие особенные художественные задачи выдвигает современная литературная действительность. Для пушкинского двадцатилетия, особенно во второй его половине, такой стороной выступает именно стиль в его ответственной содержательной функции.
Дело в том, что стиль, всегда являясь средством воплощения мысли (а не самоцелью), в пределах одной литературы в разные эпохи может иметь большее или меньшее содержательное, определяющее значение. Когда закладывался фундамент новой русской литературы, от Ломоносова до Пушкина включительно, это его значение было очень велико.
Если в доломоносовскую пору «своеобразный стиль» заключался еще в «отсутствии устойчивого, упорядоченного стиля» («все являло собою зрелище крайней пестроты, брожения, соединения элементов, казалось бы, противоположных, противоречивших друг другу») — то теория «штилей» Ломоносова, реформы Карамзипа и Жуковского осуществляли историческую потребность в преодолении стилевого хаоса, в твердом оформлении «национального искусства слова». Такое оформление становилось, следовательно, далеко не второстепенной, «формальной» задачей, но в буквальном смысле слова необходимой:, ее нельзя было обойти, стремясь к воплощению нового содержания. И недаром крупнейшие поэты XVIII в.
подчас становились прямыми экспериментаторами, особенно когда они к своим исследовательским трактатам прилагали стихи-образцы и т. п. Пушкин — «зачпнатель», «родоначальник» русской новой литературы — явился вместе с тем и завершителем этого процесса становления, оформления новой словесности как искусства. Именно у него, величайшего художника, стиль стал исключительно содержательной стороной творчества, известной нормой совершенства. И дальнейшее развитие предполагало уже обязательный учет этой классической нормы. В книге «Стиль Пушкина» В. В. Виноградов предложил такое заключение: «Художественное мышление Пушкина — это мышление литературными стилями».
Автор разбирает почти исключительно одну важную сторону пушкинского стиля — собственно слог, словоупотребление и т. д., все то, что относится к фразеологии, стилистике. В своем прямом смысле тезис В. В. Виноградова подразумевает мастерство творческой имитации различных стилей у зрелого Пушкина: придя «от условного формализма ранних пародий и стилизаций… к романтической свободе пользования всем разнообразием литературных стилей и культур», «поэт был представителем от всех эпох и стилей, осевших в сознании человечества». Мы хотим здесь подчеркнуть другую сторону: Пушкин-художник «мыслит стилем», создавая норму литературного стиля нового времени; Пушкинфилолог размышляет о судьбах литературы («нашей словесности») чаще всего в категориях стиля, «слога».
Можно заметить, как и в том и в другом просвечивает настоятельная историческая потребность, как обе эти стороны усилены, говоря словом А. Григорьева, «веяньями времени». Всем предшествующим развитием русской художественной мысли Пушкин был призван к тому, чтобы дать классическую завершенную форму выражения определившимся силам жизни, ее. предметам и процессам. Он явился образцом художественного довершения того, что уже было свершено природой и историей. «Образованная часть русской нации обрела в нем впервые дар поэтического слова»,— писал Герцен. Русская жизнь впервые заговорила в пушкинском творчестве на конгениальном ей языке, потому что впервые она нашла себя в достойной ее поэзии и художественной, публицистической, бытовой прозе.
Как Пушкин писал стихи
Стихи А.С.Пушкина – это классика, это то, что называется настоящей поэзией. Поэзия была его главным делом. Удивительно, сколько он успел создать за 22 года творческой жизни! Мы даже себе представить не можем, что значит писать при свечке, гусиным пером.
О том, как Пушкин писал стихи, оставили свидетельства не только его современники, но и сам поэт. Обыкновенно пора его литературных трудов приходила осенью – это было любимое время года Пушкина. Причём, чем дождливей и слякотней погода, тем лучше: в хорошую, сухую осень не устоять от искушения побольше погулять, тем более в деревне.
С юности у Пушкина была привычка рано просыпаться, приводить себя в порядок и после чашки кофе забираться опять в постель, чтобы работать над рукописями – часов до трёх. В это время нельзя было его беспокоить. Часто в задумчивости он грыз кончик пера (И.И.Пущин вспоминал, что и в Лицее Пушкин писал оглодками). Закончив какой-то этап работы, Пушкин любил проверить на слух, как звучит написанное. Если некому было послушать, читал сам себе, размахивая руками и «кукарекая на разные голоса» (из воспоминаний дворовых Михайловского).
Рукописи поэта, свидетельство зарождения шедевра, – увлекательное зрелище. Все сохранившиеся рукописи находятся в Пушкинском Доме (Институт русской литературы РАН) в Петербурге. К 200-летию Пушкина вышло 8-томное собрание его черновиков, в том числе первый том – справочный. Роскошное издание тиражом в 500 экземпляров напечатано в Санкт-Петербурге под эгидой английского принца Чарльза, который считает себя потомком Пушкина по линии младшей дочери поэта. Собрание фотокопий рукописей называется «Рабочие тетради А.С.Пушкина» и, разумеется, широкому читателю недоступно.
Зато специалисты-текстологи за прошедшие со дня гибели Пушкина полтора с лишним века проделали колоссальную работу по прочтению черновиков и рукописей произведений, не опубликованных при его жизни. Первым, кто заглянул в черновики после смерти поэта, был В.А.Жуковский. Огромен вклад М.А.Цявловского, Б.А.Томашевского, С.М.Бонди, И.Фейнберга и др. Они следовали за мыслями поэта, видели этапы его творческой работы, следы вдохновения, оставленные на листе бумаги.
Пушкин неоднократно говорил о важности вдохновения. Для него это было почти физиологическое понятие, это особое состояние, находящее на поэта время от времени. «И быстрый холод вдохновенья власы подъемлет на челе». Пушкин писал, что вдохновение – это «расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных». В повести «Египетские ночи» вдохновение описывается как «благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами и вы обретаете живые неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше и звучные рифмы бегут навстречу стройной мысли».
Почти те же слова в стихотворении «Осень»:
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы лёгкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута – и стихи свободно потекут…
С.Бонди писал: «Редко он садился за стол записать уже придуманное, хотя бы и в общих чертах сложившееся в голове, как большинство поэтов. Большей частью Пушкин творил с пером в руках; он заносил на бумагу почти все моменты своей творческой работы: целый стих, части стиха, отдельное слово, иногда в полном беспорядке, торопливо, в волнении, зачёркивая одно и заменяя другим, снова возвращаясь к первому, опять его зачёркивал и опять восстанавливал. То, что у других поэтов не доходит до бумаги – неясная мысль, слово, которое наверняка будет отвергнуто, – Пушкин набрасывал на бумагу, сейчас же зачёркивая, иногда даже не успев дописать слово до конца».
Зачем он это делал? По моему мнению, – чтобы не казалось, что забыл что-то важное, нужное, красивое, чтобы не мучиться, вспоминая, и, может быть, зря. Известно, например, что Пушкину пришла в голову сцена у фонтана из «Бориса Годунова», когда он возвращался ночью из Тригорского к себе в Михайловское. Дома все спали, чернила высохли, пера, бумаги не нашлось, пока искал – забыл. И при восстановлении ему всё казалось, что по дороге выходило лучше, глубже, совершенней, чем потом за столом.
С.Бонди: «В его черновике иной раз мы находим чётко и твёрдо написанный стих, два-три стиха – это запись уже придуманного, сложившегося в уме. С этого обычно у Пушкина и начинается работа. Это и есть первое, записываемое на листке. А затем идёт лихорадочная, быстрая запись возникающих в голове образов, обрывков стиха, эпитетов… Перо явно не поспевает за мыслью, слова не дописываются, стих не доканчивается, черта заменяет само собой разумеющееся слово. Очень часто Пушкин пишет только начало и конец стиха, оставляя пустое место для середины, которую придумает потом, а сейчас спешит зафиксировать наплывающие новые мысли, слова, ритмы образы».
«Нагромождая слово на слово, вычёркивая, делая вставки, записывая и между строчками, и вкось, и сбоку, Пушкин делает из своего черновика целую сеть с трудом разбираемых строчек, паутину, в которой запутывается читатель его рукописей, и вместе с тем создаёт драгоценнейший документ, – если мы умеем его правильно и точно расшифровать». (С.Бонди).
Пушкин так относился к своим черновикам, будто предвидел, предугадывал отношение потомков к каждой строчке, написанной им. Он обычно сохранял все черновики, все варианты. Работая над тем или иным произведением, возил все рукописи в чемодане за собой. Не сохранилось только то, что пропало по не зависящим от Пушкина причинам, и то, что он уничтожил по политическим и иным соображениям. Иногда пушкинские автографы обнаруживались в совершенно неожиданных местах. Так, например, листы «Истории Петра» были найдены случайно в… клетке с канарейкой, благодаря тому, что пушкинисты посетили потомков поэта в Лопасне (это было в 1917 г.) и узнали почерк Пушкина.
Нередко мы видим рисунки на полях его рукописей – это не столько иллюстрации к произведению, сколько к процессу его создания.
Иногда черновик Пушкина невозможно прочесть без использования специальных лабораторных методов. Например, он написал в Болдине в 1830 г. эпиграмму на перевод «Илиады» Гнедичем и по какой-то причине густо зачеркнул. Наши дотошные учёные открыли не слишком почтительное двустишие:
Крив был Гнедич-поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.
А рядом у Пушкина в рукописи – хвалебный отзыв:
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,
Старца великого тень чую смущённой душой…
Ничего общего с первым вариантом.
Почему же Пушкин зачастую коренным образом и многократно изменял форму и содержание стихов? Дело в том, что главной задачей Пушкина было не срифмовать, не придумать какой-нибудь образ позаковыристей или высказать какую-нибудь мысль пооригинальней. Он настойчиво повторял, что поэзия имеет божественное происхождение: «Признак Бога, вдохновенье» («Разговор книгопродавца с поэтом»), «И Бога глас ко мне воззвал» («Пророк»), «Импровизатор почувствовал приближение Бога» («Египетские ночи»), «Веленью Божию, о Муза, будь послушна» («Я памятник себе воздвиг…»).
У философа Шопенгауэра есть размышление о природе таланта и гения: «Талант попадает в цели, в которые обычные люди попасть не могут, а гений попадает в цели, которых обычные люди не видят». Что касается Пушкина, он видел перед собой цель своей работы. Он знал не только как писать, но и что должно в результате получиться.
Вот, например, известно, что Пушкин перебрал 27 вариантов окончания стихотворения «Арион», в котором говорится о разгроме восставших декабристов – в иносказательной форме, разумеется. Было: «Гимн избавления пою», «Спасён дельфином, я пою» и др. Окончательный вариант несёт в себе главную мысль, ради которой всё стихотворение было написано: «Я гимны прежние пою»!
Чтение «онегинских» черновиков навело пушкинистов на мысль, что Пушкину порой сами герои («плоды мечты моей», как называет он их в стихотворении «Осень») диктовали необходимость исправлений. Знаменитое начало первой главы привлекло внимание Валентина Непомнящего:
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог;
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог».
Первоначально рукопись выглядела иначе и содержала более резкую самохарактеристику эгоиста-наследника:
«Мой дядя самых честных правил,
Он лучше выдумать не мог,
Он уважать себя заставил,
Когда не в шутку занемог».
«Когда» – в значении «если». «Вот молодец дядя, если он серьёзно болен!»
Его Онегин сопротивлялся «произволу» автора и в построении сюжета. Так, в черновиках было:
«Вот новое, – подумал он, –
Неужто я в неё влюблён?»
Но по законам своего характера Евгений должен был отреагировать – и отреагировал – на письмо Татьяны иначе.
Когда Пушкин писал: «В четвёртой песни я изобразил свою жизнь», он имел в виду, что передал герою многие из своих привычек. Но в беловой текст, например, не попала строфа о деревенском костюме Пушкина, потому что его герой не мог так одеваться.
Всегда удивительно сочетание предельной искренности, интимности, правдивости в стихах Пушкина с искусством обобщения. Пушкин умел оставить в окончательном тексте то, что являлось выражением состояния его собственной души и вместе с тем было близко и дорого читателю.
Ярким примером может служить работа Пушкина над стихотворением «…Вновь я посетил…» Оно отражает узнаваемые черты Михайловского, куда поэт приехал в 1835 г. после десятилетнего перерыва. Главная мысль его – «покорность общему закону», закону течения времени, смены поколений. В черновиках Пушкин оставил прекрасные строки о том, как «в разны годы» являлся он под сень Михайловских рощ, как здесь его «таинственным щитом святое Провиденье осенило», нежные и печальные строчки о значении няни в его душевной жизни:
Не буду вечером под шумом бури
Внимать её рассказам, затвержённым
Сыздетства мной, – но всё приятным сердцу,
Как песни давние или страницы
Любимой старой книги, в коей знаем,
Какое слово где стоит.
Бывало,
Её простые речи, укоризны
Усталое мне сердце ободряли
Отрадой тихой…
Эти отрывки, по-моему, имели для автора более выраженное автобиографическое значение, чем общефилософский пафос хрестоматийного текста. Пушкин не боялся вычёркивать совершенные в художественном отношении стихи, если они не соответствовали задаче произведения, цели поэта.
Иногда ступеньками для достижения цели были чьи-то известные строки, образы, стихи, которые Пушкин помещал в свой контекст, наполняя новым содержанием. У Жуковского он «экспроприировал» выражение «гений чистой красоты». А сколько перекличек-цитат в «Онегине»!
Изучив и творчески переработав все поэтические и документальные источники о перебургском наводнении 1824 г., Пушкин в поэме «Медный всадник» дал не только реалистическое, но и во многом символическое описание этой «ужасной поры».
Работа над вступлением к поэме – поиск путей слияния реалистического с символическим:
На берегу варяжских волн…
(На берегу балтийских волн)
Стоял, задумавшись глубоко,
Великий царь (Великий муж), –
было в первоначальных вариантах. Стало:
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел…
Поэма «Медный всадник» отличается стройностью композиции и идейно-художественным единством, поэтому Пушкин и не смог выполнить цензурных требований царя и не стал публиковать её в изуродованном виде.
Исследователь И.Фейнберг заметил, что Пушкин часто в черновиках фиксировал слова и образы, характерные для последующих литературных эпох, а потом, как бы опомнившись, менял их на более соответствующие своему веку. Например в первой главе «Евгения Онегина» было:
Адриатические волны!
О Брента! Нет, увижу вас
И, вдохновенья снова полный,
Я слышу ваш прозрачный глас.
Ну, а потом этот своеобразный «импрессионизм» убран: «Услышу ваш волшебный глас».
Черновик письма Татьяны перекликается с образами Лермонтова, которому в ту пору и десяти лет не было:
Ты мне внушал мои моленья,
Любви небесной чистый жар,
И грусть, и слёзы умиленья,
Они тебе, они твой дар…
… Кто ты, мой ангел ли хранитель
Иль демон, сердца искуситель. э
Справедливости ради надо сказать, что и в окончательных вариантах остались зёрна образности, стилистики, проблематики послепушкинской поры.
Создавая стихи, Пушкин порой мог начать послание одному лицу, а потом переадресовать его другому и переделать. Мне на память пришло сразу два примера из любовной лирики. Пушкин начал послание «Когда любовию и негой упоенный», обращаясь к Амалии Ризнич, а закончил тем, что через год с лишним, в Михайловском уже, сложил рифмы к ногам Элизы Воронцовой, назвав шедевр «Желание славы». Широко известно стихотворение «На холмах Грузии». В каноническом тексте восемь строчек. В черновике – 16. Там вначале речь шла не о Грузии, а о Кавказе: «Всё тихо – на Кавказ ночная тень легла…»
В 1829 г., во время путешествия в Арзрум, Пушкин вспоминал, как он впервые увидал Кавказ за девять лет до того, вместе с Раевскими. В черновике была и такая строчка: «Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь…» Пушкин, очевидно, вспоминал свою прежнюю возлюбленную, вполне вероятно, что Марию Раевскую. Потом изменил место действия элегии, убрал упоминания о прошлом, обнародовал послание. Его друг В.Ф.Вяземская ничего о предыстории не знала и послала стихотворение в Сибирь М.Н.Волконской под видом мадригала невесте. Очень бурная реакция Марии Николаевны – а княгиня так и взвилась в письмах! – заставляет заподозрить, что она была знакома с намётками первого, кавказского варианта задолго до знакомства Пушкина с Гончаровой.
После перемены черновых вариантов, редакций, сокращений и отделки у Пушкина оставалась в окончательном виде едва ли не четверть того, что он написал в своих черновых тетрадях. Зато каждое слово на своём месте.
Поэтический гений А.С.Пушкина заставлял его выбирать такие слова и создавать такие образы, до которых никто не мог додуматься, и вместе с тем именно такие слова и образы были нужны, чтобы «выразить Россию в слове» (Валентин Непомнящий). Поэтическое творчество Пушкина преобразило не только язык русской литературы, но и русский литературный язык, то есть тот язык, на котором до сих пор говорит образованная часть русского общества.
Особенности стиля лирики А. С. Пушкина
Особенности стиля лирики А. С. Пушкина
В этом отношении Пушкин был «гармоничнее», «художественнее» своих гениальных преемников; при мысли о Пушкине тот час же возникает внутренний образ четкой и стройной, законченно-совершенной, кристального стиля.
Это свойство Пушкина в свое время хотели использовать деятели «чистого искусства», от Фета до акмеистов. Однако же они не имели особого успеха на этом поприще – и совершенно ясно почему. Пушкин не «просто великий стилист», форма, стиль у него не самодовлеет. Недаром Толстой по контрасту вспомнил о Пушкине: «вон у Пушкина: его читаешь и видишь, что форма стиха ему не мешает». Толстой тут выражает мысль, в сущности, очень точно очерчивающую главный принцип стилистики Пушкина: форма – это гармоничное, точное выражение чего-то ( т.е. содержания, сути духовной). Как только нарушается это строгое равновесие, как только совершается перекос в ту или иную сторону (у некоторых акмеистов, например в сторону «формы как таковой»), так мы сразу интуитивно знаем, что пушкинский стих, пушкинская традиция тут уже переосмыслены в своей сути, а не в деталях.
Особенно показательна в этом отношении лирика Пушкина: тот принцип гармонии, стройности, полный сообразности и соразмерности всех элементов, который столь кардинально важен для Пушкина, в его лирике выступает обнажено – он не заслонен всем тем, с чем приходится иметь дело в крупных жанрах в силу самой жанровой специфики:
В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия –
И взоры дев и шум дубровы,
И ночью пенье соловья,
Когда возвышенные чувства,
Свобода, слава и любовь
И вдохновенное искусство
Часы надежд и наслаждений
Тоской внезапной осеня,
Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня.
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Не истощимый клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасною мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе,
На жизнь насмешливо глядел –
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Это стихотворение по сути и по форме обратило на себя особое внимание самого Пушкина и – Белинского, одинаково ненавидевшего в период статей о Пушкине как голую риторику с «хорошим содержанием», так и бессодержательное рифмоплетство. Тут есть высокая, глубокая мысль – и пристальное претворение. Это претворение, эта гармония сути и формы прежде всего видны в композиции – вообще в одном из наиболее мощных лирических средств Пушкина, с его архитектонизмом, стремлением к стройной форме.
Если взглянуть на другие стороны стиля – на лексику, ритмику, на систему деталей, то увидим ту же особенность : ясное, чуткое соответствие внешних форм – внутренним, образных сил, средств – духовному, содержательному заданию. Все – мера в меру, везде – сообразность и соразмерность : всего не более и не менее, чем требуется для прямого дела. Это – законченно-замкнутое художественно-стилевое решение.
Почти в каждом стихотворении Пушкина есть эта внутренняя четкость композиционных средств. Мало того, она сплошь и рядом выведена во вне, акцентирована, возведена в доминанту. Так, Пушкин очень любил лирическую композицию «двух частей», соединенных между собой по контрасту или какому-либо иному принципу. Сплошь и рядом две части – это просто две строфы: столь четко деление, столь важен, подчеркнут принцип симметрии.
Высоко над семьею гор,
Казбек, твой царственный шатер
Сияет вечными лучами.
Твой монастырь за облаками,
Как в небе реющий ковчег,
Парит, чуть видный, над горами.
Далекий, вожделенный берег!
Туда б, сказав «прости» ущелью,
Подняться к вольной вышине!
Туда б, в заоблачную келью,
В соседство Бога скрыться мне. (1829г)
Пушкин любит стихотворение – развернутое сравнение. Ему импонирует простота, наглядность, контрасты и действенность этой формы. Два образных алгоритма, две линии резко оттеняют, «освежают» друг друга – и вместе дают естественное, живое целое. Сплошь и рядом сама разгадка, секрет сравнения оттянуты в конец:
Тем самым ясность и само влияние композиции на контекст резко увеличиваются; в то же время Пушкин всегда в душе озабочен тем, чтобы композиция, при всей ее резкости, была именно естественной, живо-непринужденной; отсюда, например, любовь как раз к развернутым сравнениям – тропу более свободному и открытому, чем напряженное, субъективно-спресованная метафора:
На небесах печальная Луна
Встречается с веселою зарею,
Одна горит, другая холодна.
Заря блестит невестой молодою,
Луна пред ней, как мертвая, бледна,
Так встретился, Эльвина, я с тобою.
Пушкин неизменно ценит такие средства поэтики, как
…Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан…
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Храни меня, мой талисман.
кольцо («Не пой, красавица»),
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
Сквозь волнистые туманы
На печальные поляны
Льет печально свет она.
По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
…Грустно, Нина : путь мой скучен,
Дремля смолкнул мой ямщик,
Отуманен лунный лик.
Но все это не значит, что композиция, как и другие средства стиля, подчиняется у Пушкина одному лишь закону строгости и симметрии. То есть они подчиняются, но сама его стройность, строгость неизменно внутренне полна и напряжена. «Сладкозвучие», музыка, бег, напевность пушкинского стиха нередко сбивают с толку; он кажется только плавным и легким, тогда как на деле он скрыто патетичен, конфликтен. Многие даже и сведущие люди споткнулись на «простоте», мнимой бездумности и гладкости Пушкина. Играет роль и то, что строки Пушкина уже «автоматизировались», в сознании стали само собой разумеющимися.
Для пушкинской композиции нередко характерно прямое и четкое сопоставление чисто человеческого и пейзажного планов. Пушкин любит природу, любит ее и в вихре, и в покое; но неизменно природа для Пушкина – напоминание о простоте, свободе, духовном пределе в самом человеке:
На холмах Грузии лежит ночная мгла,
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко, печаль моя светла,
Печаль моя полна тобою,
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может…
Бросается в глаза, что между описанием природы и остальной частью стихотворения (выражением чувства) нет никакой логической связи. Однако если мы попробуем отбросить пейзаж и начнем читать стихотворение с третьего стиха (“Мне грустно и легко, печаль моя светла ”), то сразу станет ясно, что выражение чувства не мотивировано пейзаж создает лирическое настроение и тем самым подготавливает читателя к восприятию следующих строк. Третий стих состоит из двух коротких предложении, каждое из которых — оксюморон (соединение логически не сочетаемых, противоположных понятии) Читатель как бы стоит перед загадкой если “мне грустно”, то почему одновременно и “легко” Второй оксюморон не прибавляет ничего нового, а по смыслу повторяет первый: если “печаль”, то почему “светла”?
. Синонимический повтор того же оксюморона усиливает напряжение’ отчего может быть такое странное сочетание чувств.
Переходу тихой нежности в бурную страсть, резкой смене словаря и синтаксического строя соответствует и полное изменение структуры стиха.
Вместо спокойной симметричной композиции первого четверостишия — композиция неуравновешенная, стих беспокойный. напевная стихотворная интонация уступает место неровной, изменчивой, выражающей страстный, прерывистый характер речи.
Нередко видим у Пушкина стихи, в которых природа, просторы мира и мироздания будто и не названы прямо, но подразумеваются, составляют скрытый фон; именно это часто дает опять-таки такую внутреннюю полноту и объемность его внешне совершенно простой и строгой лирической композиции, его художественной идеи:
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь, как раз умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля –
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.
Здесь ничего не сказано о полях, лесах и т.д.; но, читая эти потетически-светлые строки, невольно видим человека, который стоит где-то, положим, у парапета Невы в сером, каменном городе – и думает о любимой, и представляет широкую степь, свою молодость, небо, простор; представляет, возможно, так и не увиденную Италию, «адриатические волны».
Издавна имя Пушкина было в скрещении лучей при обсуждении вопроса о так называемых «классическом» и «романтическом» началах в искусстве, о двух генеральных принципах жизнеощущения и художественной организации материала. Действительно, многими любимое и в старые, и в новые времена мнение, будто Пушкин – это прежде всего «гармония» (в узком смысле), «классика», спокойствие, светлая созерцательность стройная радость, «нирвана», в противовес стихии, опровергается, во-первых, самой практикой лирического творчества как раннего, так и позднего Пушкина, а во-вторых – и самим характером тех споров, которые шли по этой части вокруг его поэтики. Вообще в литературе о Пушкине не раз напоминалось, что Пушкин писал не только «Я вас любил…» и «На холмах Грузии…», но и
Мчатся тучи, вьются тучи;
Освещаиет снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна…
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают.
и многое другое в том же духе. Метод письма у Пушкина тут остается «стройным», но жизнеощущение отчасти тяготеет к «хаосу». Но дело, собственно, не в том, чтобы в пику сторонникам «дневного», «светлого» Пушкина доказать, что Пушкин, наоборот, был «ночным» и «темным», а в том, чтобы восстановить истину в ее рельефности.
Пушкин – «одно в одном» «стихии» и «классики», подрыва и «нирваны» (высшего созерцания): такова природа его гармонически-художественного гения. Не ведать этого – исказить ведущую черту жизнеощущения, стиля Пушкина. Конечно, каждый ищет и находит в Пушкине подтверждение своим стилевым принципам, это естественно, это было и будет; но и исконным характером исходного материала надо считаться. Универсальность, многомерность – эти качества Пушкина ныне не должны быть забыты в пользу более частных и плоских.