в какую тюрьму сажают трансгендеров в россии
В России трансгендера переведут из женского СИЗО в мужскую колонию
Осужденного за мошенничество трансгендера Назара Гулевича переведут из московского женского СИЗО в мужскую колонию для отбытия наказания. Об этом сообщает «Московский комсомолец».
Мужчина по паспорту, женщина по физиологии, он будет этапирован во Владимирскую мужскую колонию, хотя ему осталось отсидеть три месяца до конца срока.
Перед тем как оказаться в руках российского правосудия, Назар поменял документы, прошел гормональную терапию, женился, планировал операцию по смене пола, но его задержали за мошенничество. Во время следствия и после приговора Гулевич содержался в женском СИЗО — это было единственное безопасное место, а в других изоляторах его не брали.
Назара приговорили к 4,5 годам лишения свободы, с учетом пересчета «день за полтора» ему осталось не больше трех месяцев. Член Общественной наблюдательной комиссии и Общественного совета ФСИН Ева Меркачева предлагает оставить Гулевича до конца срока в московском СИЗО.
«Отдельных тюрем для трансгендеров в России нет. Собственно, у нас таких в принципе за решеткой единицы. Однако каждый раз возникает проблема — в мужскую или женскую колонию отправлять человека. В любом из вариантов арестант, по сути, обречен на униженное положение со всеми вытекающими последствиями», — считает она.
По ее мнению, самым безопасным местом для осужденного трансгендера является одиночная камера, но это негуманно. В московском СИЗО срок будет исчисляться быстрее, а этапирование заключенного к месту отбытия наказания требует больших казенных расходов.
ФСИН возьмет на контроль пребывание в мужской колонии осужденного трансгендера. Об этом ТАСС сообщили в ведомстве.
В России в мужскую колонию впервые отправят женщину
Трансгендер Назар Гулевич не успел закончить свое превращение, когда был задержан за мошенничество
В печальное положение попал заключенный Назар Гулевич, находящийся в столичном женском СИЗО № 6. Мужчина по паспорту, женщина по физиологии, он будет этапирован во Владимирскую мужскую колонию.
Фото: Из личного архива
Напомним, что Назар Гулевич родился с женскими половыми признаками, но всю жизнь ощущал себя мужчиной. Он поменял документы, прошел гормональную терапию, мечтал об операции по смене после, но не успел ее сделать. Гулевич был задержан за мошенничество.
Комментарий члена Общественного Совета ФСИН России Евы МЕРКАЧЕВОЙ: «Отдельных тюрем для трансгендеров в России нет. Собственно, у нас таких в принципе за решеткой единицы. Однако каждый раз возникает проблема — в мужскую или женскую колонию отправлять человека. В любом из вариантов арестант, по сути, обречен на униженное положение со всеми вытекающими последствиями. Возможно все время отбывания наказания содержать его в так называемом безопасность месте (это одиночная камера), но такое решение негуманно. Выходом из ситуации было бы оставлять в СИЗО, где срок наказания истекает быстрее. Кроме того хорошо бы, чтобы судьи не приговаривали таких людей к реальному лишению свободы, если речь идет о ситуациях, когда человек совершил преступление впервые, и оно не насильственное. В случае с Назаром его вполне можно было оставить в Москве до окончания срока, подобное уже практиковалось раньше с другими трансгендерами. Кроме того, затраты на этапирование довольно серьезные, так что вряд ли имеет смысл тратить казенные деньги, если срок вот-вот истечет».
Злоключения транссексуала в женском СИЗО: был Анастасией, полюбили за достоинство
«В деревне мог появиться кавалер, но мне тогда уже больше сеструха его нравилась»
Мужчина — по документам, женщина — по физиологии. Куда же его сажать?! В мужском СИЗО Назара едва не убили (во время первого медосмотра пришлось раздеться при всех заключенных, а те сначала рты открыли от удивления, а потом претензии стали высказывать). В общих камерах женского СИЗО его тоже не приняли. В итоге Гулевич сидит один в отдельном блоке. Заменить ему меру пресечения на более мягкую (подписку или домашний арест) отказываются, потому что паспорта у белоруса нет, в деле есть только военный билет. То есть непонятно, где ему отбывать этот самый арест.
Чтобы не сойти с ума от этого тотального одиночества, Назар строит терема и замки из спичек. А еще он со страхом думает о будущем. Если Назара осудят, то отправят, скорее всего, в мужскую колонию, где ему долго не протянуть.
Про свою непростую жизнь, перипетии за решеткой — Назар Гулевич в откровенном интервью «МК».
Фото: Из личного архива
«Жанну д′Арк сожгли за ношение мужских вещей»
Визиту правозащитников Назар рад, но, кажется, совсем разучился улыбаться. Если сейчас, на антидепрессантах (прописали медики), он такой грустный, то сложно представить, что было раньше.
На вид Назар самый что ни на есть мужчина. Голос, походка — ничего не выдает в нем женщину. На воле о нем хлопочут две возлюбленные — бывшая официальная жена и нынешняя гражданская. Говорят, что мужского в нем больше, чем во многих из тех, кто изначально родился с «достоинством».
— Назар, когда к вам пришло решение поменять пол? И как вас звали раньше?
— Я был Анастасией. Впервые мысль пришла лет в 12, а в 13–14 она уже практически оформилась. Сверстники подрастали, и у меня встал вопрос — к кому бежать-то: к пацанам, к девчонкам? Было два кореша — так они к тому времени уже ходили по свиданиям. А я в основном занимался: музыкальная школа, уроки французского…
Не то чтобы мне стали нравиться девочки, я был слишком занятой для романтики, но к мужчинам меня явно не тянуло. Хотя был один шанс, наверное. В деревне мог появиться кавалер, но мне тогда уже больше сеструха его нравилась.
— Как родители отнеслись? Расскажите вообще про свою семью.
— Обычная семья. Жили в Молодечно. Мать работала учительницей. Брат на десять лет младше, мне его сразу на руки скинули, он как сын мне был. У нас в семье ни проституток, ни убийц, ни таких, как я… необычных, никогда не было. И вдруг со мной вот такое.
Шел год 1997-й, Интернета не было, никакой информации по смене пола найти почти невозможно. Помню, попалась в руки газета «Эрос». Вырезки из нее наклеивал в тетрадь. Мать наткнулась, усадила меня за стол: «Что за ерунда?» Я ей сказал: «Ну вот так, мама…»
— А в школе ваши странности замечали?
— Да. Тяжело со сверстниками стало общаться, когда в старших классах начал ходить в мужских костюмах. Впрочем, и раньше — мама оденет меня в школьное платье, а я за поворот — и в тренировочный костюм переодеваюсь. Учился я хорошо, потому мне эти странности прощали.…
После 11-го класса поступил в техникум в Новополоцке (в институт недобрал баллов). Я уже тогда ориентировался на Москву, понимал, что только там смогу стать мужчиной. За два года окончил техникум по специальности организация делопроизводства с уклоном во французский язык и стенографию, в 2002-м получил диплом.
Вернулся домой в Молодечно — а там после всех этих переворотов отец запил, мать уже не учительницей, а проводницей работает. Сверстники все на пары разбились. Стал думать, как жить дальше.
— Пробовали обращаться к психологу?
— Вы знаете, мне психолог в школе однажды, проводя разъяснительную работу, сказала, что Жанну д′Арк сожгли на костре за то, что она носила мужские вещи. С тех пор психологи для меня — не профессия.
— Чувствовали одиночество?
— Одинок я был всегда. Когда люди узнают правду обо мне, с ними приходится сразу расставаться. И я даже не узнаю поэтому, как они относились ко мне на самом деле. Но передо мной стоял простой выбор: одиночество или страдание.
И вот я поехал в Москву, в сексопатологический центр в Сокольниках. На консультации мне говорили, что стоить операция будет очень дорого. А я-то был тогда девчонкой 18 лет… Но деньги я готов был заработать. И все равно полтора года мурыжили. Потом знакомая нашла мне другой медцентр, теперь уже в Минске. Собрали там консилиум врачей, изучали мое здоровье, смотрели, в порядке ли с головой (на месяц положили в психиатрическую клинику). Взяли анализы на хромосомы.
— Каких оказалось больше?
— Мужских. Но это никто и не ставил под сомнение. Но ожидание операции заняло долгих 5 лет, за это время мне дважды отказывали: дескать, высокий суицидальный риск. Они переживали: вдруг сделаю операцию, а потом пожалею, закричу: «Верните всё как было!» Запугивали меня: «Можешь умереть прямо на операционном столе». Вообще по статистике прооперированные живут в среднем до 35 лет… Я уже на этой границе.
— Не пожалели?
— Ни разу в жизни. Пусть одиночество, не важно… Вы не представляете себе, какое это счастье — надеть просто футболку. Без жилетки, без лифчика. И вот наконец свершилось. Первый этап операции был в 2008 году — мне тогда удалили грудь. Шесть часов шла операция. Не обошлось без осложнений: в спине скопилась жидкость, стал горб расти, но врачам удалось справиться. За операцию я не платил, в Беларуси медицина бесплатная. Только расходные материалы, перевязочные… Меньше тысячи долларов — считай, копейки. Но помню, прихожу в себя после операции по удалению грудей: мать честная, да они больше, чем раньше! Врачи успокоили: это отек, он сойдет. Мама, когда уже смиряться начала, философски отметила: «Ну, хоть рака груди не будет».
Фото: Из личного архива
— Да, и без особых проблем. Взял имя Назар — оно давно уже у меня в голове было. Дед у меня Захар, а я родился на заре, в 5.40. Вот и Назар… Мама узнала, только когда счета стали за квартиру приходить с другими инициалами, но для нее Назаром я так и не стал, остался дочерью. Пусть не Настя — так Назарина. Будто просто имя сменил. Мама такая консервативная у меня — полгода мы после смены имени с ней не общались. А я торбу схватил — и в Москву.
«Паспорт мужской — служи в армии»
— Назар, вы действительно служили в армии?
— Да. В Беларуси все служить должны. Дело было так. Мама звонит: «За тобой из военкомата пришли. Срочно возвращайся!». Приехал. В военкомате вникли в суть, сказали: «Ладно, пойдешь в кинологическую службу». Заодно получил там подготовку слесаря-автомеханика. Группа у нас была 56 пацанов. Они бы, может, и не узнали, кто я, только под конец прапорщик что-то громко обо мне сказал, и все вскрылось. А так вроде никто и не догадывался.
Каждый год меня на сборы призывают, до 45 лет служить должен. Так и говорят: «Паспорт мужской? Ну и все. Что ты себе отрезал, что пришил — не волнует, собаку в зубы, палатку в руки, вот тебе карта местности — и чеши по лесу». Но мужики, которые со мной рядом, уже взрослые, с пониманием относятся. Неделю «повоюешь», пошастаешь по лесам — и нормально.
— Как сложилась жизнь в Москве?
— Работал на стройках, мрамор шлифовал. Учился в финансово-юридической академии по специальности таможенное дело. Не успел доучиться…
Мне очень хотелось семью, настоящую. Чтоб зарплату в дом приносить, за жену и детей отвечать, защищать их всех. Может, потому что в нашей семье наоборот все было? Мать всем рулила, отец ведомым был всегда. Хотелось детей. Но не будет их уже, наверное.
Моя яйцеклетка, до операции замороженная, лежит в центре репродукции в Минске. Так надо ж еще найти ту ненормальную, которая согласится ее выносить… А перерывы у меня большие были между операциями, вряд ли теперь удастся превратиться совсем в мужчину. Надо было уколы специальные делать, планировали операцию в этом апреле, да только я в тюрьме сижу…
— Вы были официально женаты?
— Да, женился. Здесь, в Москве. Свадьба была. Три года прожили с Галиной. Но характерами не сошлись, пошли в загс, развелись официально. С мамой она до сих пор общается, в гости приезжает к ней. Последнее время я с Еленой. (Подруга Назара Елена принимает активное участие в его судьбе, борется за него, приходит на свидания, знакома всему руководству следственного изолятора. — Прим. автора). Мы познакомились, когда мне 19 было, а ей 36. Я молодой был, все от нее убегал. Я убегу — она замуж выходит. Потом разводится. Три раза выходила замуж и разводилась. Вот, сейчас у нас очередная серия была. 17 лет с такими вот перерывами. Но с ребенком у нее никогда не получалось. И со мной, значит, не получится. (При воспоминаниях о Елене немного улыбается, теплеет. — Прим. автора).
— Видела вас в шоу «Битва экстрасенсов».
— Да. Написал письмо в передачу. Экстрасенсам поставили задачу: «Вот перед вами 16 человек, определите, кто из них сменил себе пол». Это они меня должны были угадать.
— И у них получилось? Или всё это выдумки, подсказки, розыгрыш?
— Знаете, у них получалось. Особенно у одного, у пожилого. Какая-то мистика действительно существует: они рассказывали про меня такие вещи, которые никто знать не может, даже мать. Что-то есть, действительно!
Никто не обещал за участие в шоу денег и не заплатил. Мне самому было интересно, ради этого и пошел на съемку. Съемка больше 20 часов длилась. Кстати, еще раз на телевидение попал после того, как из рабства сбежал.
— Рабства? Расскажите!
«Для следователя я недочеловек»
— За что вас арестовали, в чем обвиняют?
— Если честно, я сам не понял. Со мной работал человек, Саша, хорошо знакомый. Предложил мне должность генерального директора в фирме «Монолитстрой». Там вообще директора часто менялись, это зачем-то им было нужно.
Фото: Из личного архива
— А вам зачем это было нужно?
— Почему вы не обратились в полицию?
— Кто же в наше время обращается в полицию? Да кто я для них? Белорус… без паспорта. Я не понимаю даже, кто потерпевший. Тот, кто пришел покупать квартиру, сидит теперь в СИЗО-3. Значит, он не потерпевший.
Вы знаете, дело в том, что следователь ко мне за эти 8 месяцев приходил всего два раза. Первый раз — когда допросил, второй — в августе или сентябре, уточнить, кто я такой, кого он в СИЗО посадил. И больше его не было. А на продлениях ареста его не спросишь ни о чем — он ко мне не подходит. У меня такое ощущение, будто… ну, как бы я для него недочеловек. Может быть, он… как это называется? А, гомофоб. Я не уверен, но…
— Вас сразу в мужской СИЗО поместили?
Первое время я сидел один в больнице СИЗО-1, «Матроски». А как повели на телефонные переговоры — заперли в бокс с четырьмя арестантами-мужчинами. Они мне сразу предъявлять стали: «Да кто ты по жизни, обиженка»… Я им сказал как есть: «Обиженным не был никогда, сижу один, дорогу держать не учил никто. Да, я вторую жизнь живу, решайте как хотите. Тошно уже от всего». Они в ответ: «Хм… ну, допустим… у нас была другая информация». Не знаю, что они из этого поняли, но на следующий день кофе мне прислали и сигарет пачку. Может, не гомофобы, я не знаю.
Потом перевезли меня в СИЗО-6. Не знаю, кем меня тут считают: женщиной, мужчиной… Сижу я один уже больше полугода. Сотрудники сначала интерес нехороший проявляли, обсуждали громко, потом привыкли. Спасибо сотрудникам ФСИН Анне Каретниковой, Юре Лёдову, они опекали меня в СИЗО-1, взяли под крыло теперь здесь. Не знаю, что без них было бы.
Читаю книги, принесли мне и телевизор, чтоб с ума я не сошел. И вот замки из спичек строю. С ними не так тоскливо, вроде как при деле. Маме не дает свиданий следователь, жаль. Сначала я сам не хотел никого видеть, ничего не хотел объяснять, обсуждать, а теперь бы повидался с мамой.
— Если вас осудят, в какой колонии вы хотели бы оказаться? Мужской?
— Нет. Убьют там меня. И в женской колонии мне не выжить. Если бы мне дали отсрочку, чтобы операцию мог доделать, тогда было бы легче, наверное. А так — безнадега. До приговора под домашний арест не отпускают, хотя дело экономическое и обстоятельства вроде особые. В суде говорят: скроешься, сбежишь в свою Белоруссию. А мне бежать некуда, мне нужно довершить начатое (операцию), иначе все равно конец. И тогда не важно, где он наступит, за решеткой или на воле. Хотя умирать на свободе всегда лучше.
— Что за пессимизм?
Просим считать эту публикацию официальным обращением во ФСИН России с просьбой помочь Гулевичу в восстановлении белорусского паспорта.
Что происходит в российских тюрьмах с трансгендерными людьми
Определение места содержания
В 2016 году сотрудники московской полиции задержали трансгендерную женщину Альбину Матюнину, которая находилась в федеральном розыске. В 2011-м Альбина, которая в тот момент еще не начала трансгендерный переход, была приговорена к условному сроку за магазинную кражу 1810 рублей. С тех пор она прошла курс гормональной терапии и сделала несколько пластических операций, но с точки зрения закона оставалась мужчиной.
Альбину отправили в мужское СИЗО в Москве, а затем этапировали в Ростов. В обоих изоляторах она жила в одиночной камере. Адвокат Ольга Бадалян опасалась, что после вынесения приговора ее подзащитная может попасть в общую камеру в мужской колонии и что в таком случае ее безопасность будет под угрозой. Этого не произошло, колонии удалось избежать. Альбина находилась в заключении меньше месяца, затем ее освободили.
История Альбины Матюниной не единственная. В СМИ иногда появляются сообщения о том, что сотрудники ФСИН находятся в замешательстве, потому что не понимают, где содержать под стражей трансгендерного человека. В России приговоры выносят «по паспорту». Формально для системы правосудия трансгендерных людей не существует, есть только мужчины и женщины. Никаких нормативно-правовых актов, регулирующих их распределение по местам принудительного содержания, тоже нет, поэтому человек с женскими половыми признаками может оказаться в мужской колонии, и наоборот. «ФСИН просто-напросто не наработала опыт в этой сфере, чтобы его обобщить в правовом акте, — считает юрист «Руси сидящей» Ольга Подоплелова, — поэтому многие вещи, скорее всего, решаются на местах, остаются на усмотрение администрации и зависят от ее готовности учитывать особые потребности трансгендерных людей».
Одиночество в изоляции
Гражданин Белоруссии Назар Гулевич родился женщиной. После совершеннолетия он начал трансгендерный переход: стал принимать гормоны, поменял документы, удалил молочные железы, а когда переехал в Москву, стал задумываться об операции на половых органах. Он не успел завершить переход из-за обвинений в мошенничестве. По версии следствия, Гулевич может быть причастен к хищению уставного капитала фирмы, которая занимается недвижимостью. Гулевич свою вину отрицает. Суд постановил отправить его в СИЗО. Жена Назара Оксана (имя изменено по просьбе героя. — Прим. ред.) посчитала это несправедливым: «Его обвиняют в хищении капитала, то есть, по сути, в преступлении в сфере предпринимательской деятельности, за которое Верховный суд вообще не рекомендовал помещать в СИЗО».
С выбором места заключения возникли сложности. В женский изолятор Гулевича не приняли, аргументировав это тем, что он уже не женщина, в мужской — потому что еще не мужчина. В итоге Гулевича направили в больницу при «Матросской тишине», там содержатся заключенные обоих полов. Это стало временным решением — Гулевич был здоров и не мог там долго находиться без веской причины. Кроме того, спустя три месяца пребывания Назара в «Матросской тишине», к нему стали враждебно относиться другие заключенные. Один из конвойных упомянул о трансгендерности Гулевича, когда вел его к телефону. Мужчины, находящиеся в это время в тюремном коридоре и услышавшие слова сотрудника ФСИН, стали выкрикивать Назару угрозы. Спустя месяц его перевели в женское СИЗО номер шесть, сославшись на то, что в первую очередь в расчет надо брать физиологию. Гулевича поселили в одиночной камере. Там он провел почти два года.
Сейчас Назар выходит из своей камеры только ради свиданий или для того, чтобы сделать звонок. Он отказывается от прогулок, потому что не хочет встречаться лишний раз с сотрудниками СИЗО. По телефону Гулевич рассказывает жене, что некоторые работники учреждения не всегда ведут себя корректно по отношению к нему: могут назло сломать папку для бумаг, с которой он обычно ездит в суд, не довезти тележку с едой до его камеры и зайти к нему в душ, чтобы увидеть, как после операции по удалению молочных желез изменилось его тело. Когда Назар попал в СИЗО, он начал делать замки и терема из спичек, — по словам его жены, это единственное занятие, которое могло его радовать. По словам Оксаны, сотрудники изолятора угрожали, что лишат Гулевича такой возможности.
«Всеми путями [сотрудники ФСИН] выводят на конфликт. Терплю. Теперь обращаются сугубо в женском роде. Обидно, конечно. Я такой длинный и болезненный путь прошел: школьные издевки, соседские злые языки, мамины слезы, молчаливые укоры. Меня гнобят из-за того, что я такой. Да, я, может, и подделка, но никогда не обижу слабого», — пишет Гулевич в письме журналистке и члену ОНК (Общественной наблюдательной комиссии) Еве Меркачевой. («Сноб» цитирует письмо с разрешения обеих сторон. — Прим. ред.)
Во время карантина в СИЗО Гулевич заявил, что хочет покончить с собой. После этого Назара на четыре дня отправили в психиатрическую больницу СИЗО №2, а затем вернули обратно. По словам Оксаны, сотрудники учреждения относятся к нему как к человеку «с повышенным суицидальным риском» и потому пытаются подстраховаться. «У них есть основания, — рассказывает Оксана, — Назар действительно часто говорит о суициде, и еще до попадания в СИЗО он дважды пытался покончить с собой, потому что его не принимали окружающие. Он находится в местах лишения свободы, что само по себе непросто, плюс переживает из-за издевок и одиночества. Представьте, мы три месяца сидели на самоизоляции, а он это делает на протяжении почти двух лет. Надо понимать, что у людей, которые находятся в общих камерах того же СИЗО, условия содержания мягче. Назар не ходит гулять, а во время карантина еще и свидания запрещены, его не могут посещать члены ОНК. Единственные люди, которых он сейчас видит, — это сотрудники учреждения, которые его недолюбливают, потому что Назар не такой, как все. И от них ему никуда не спрятаться. Но я не понимаю, если они боятся, что он покончит с собой, и даже отправляют его к психиатрам, почему бы им просто не перестать так себя вести? Я видела его еще до карантина, и уже тогда он плакал все свидание. Я не представляю, что с ним происходит сейчас».
За Назаром присматривает Анна Каретникова, бывший член ОНК, а сейчас — ведущий аналитик УФСИН Москвы. По ее словам, главная проблема Гулевича в одиночестве. Она рассказывает, что в местах лишения свободы трансгендерных людей стараются селить вместе, но это не всегда возможно. «Мы были бы рады найти для Назара сокамерника, но пока не можем, потому что трансгендерных людей мало в процентном соотношении, — говорит Каретникова, — одно время с Назаром жил другой трансгендерный мужчина, они подружились, и Назару стало немного легче. Но потом у этого человека нашли туберкулез, его перевели в другое учреждение. Чудовищно, что большую часть времени Назар сейчас находится один. К сожалению, если ему дадут срок, его продолжат содержать изолированно ради его безопасности — уже в колонии. Трудно сказать, что можно для него сделать в текущей ситуации. Здесь вопрос, наверное, к суду и к тому, какой он выберет вид наказания: связанный с лишением свободы или нет».
Жена Назара не верит, что ему предоставят одиночную камеру в колонии. «Я не уверена в лояльности судьи и сотрудников ФСИН. Больше всего боюсь, что Назара отправят к мужчинам в отряд, ведь документы у него мужские. Но половые органы женские, поэтому мне страшно представить, что в этом случае будет. Назар меня умоляет поднять телевидение и журналистов, сейчас я пытаюсь попасть на передачу к Андрею Малахову», — говорит она.
Безопасное место и риск применения насилия
Опрошенные «Снобом» эксперты считают, что часть трансгендерных людей, которые отбывают наказание, предпочитают быть невидимыми для правозащитных организаций из-за давления, страха огласки и возможных актов насилия и травли. «Трансгендерные люди не спешат обращаться к нам за помощью, — рассказывает юрист «Руси сидящей» Ольга Подоплелова, — однако я убеждена, что при попадании в СИЗО и исправительные учреждения они могут сталкиваться со значительными трудностями психологического, медицинского и физического плана, не говоря об угрозах личной безопасности».
Организация «Трансгендерная Европа» в своем докладе о содержании транслюдей под стражей в Центральной и Восточной Европе и Центральной Азии пишет, что на международном уровне разработаны различные меры для предотвращения насилия в местах лишения свободы. К ним относятся аккуратный отбор тех, кто будет проживать в одной камере, внедрение политик, направленных против травли, а также создание системы анонимной подачи жалоб. Согласно международным стандартам, одиночное заключение должно быть крайней мерой, а вовсе не основным способом защиты от насилия. Длительное заключение в одиночной камере может приравниваться к жестокому, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению и даже пыткам, говорилось в докладе ООН.
В российских колониях трансгендерных людей все равно стараются изолировать. Для этого их помещают в безопасное место. Зачастую это одиночное помещение камерного типа, из которого заключенного выводят на прогулку по часам. В отличие от СИЗО, где все находятся в относительно одинаковых условиях, в колонии люди живут в отрядах, у них есть возможность выйти на улицу, покурить, сходить в кино или в столовую. Заключенные, находящиеся в безопасном месте, такой возможности лишены. Помимо этого они не могут посещать культурные мероприятия или участвовать в самодеятельности. То есть пребывание в безопасном месте, помимо влияния на психологическое состояние человека, снижает его шансы на получение поощрений и, как следствие, на УДО.
Попасть в безопасное место заключенный может только после того, как он написал заявление и объяснил администрации, почему принять меры безопасности необходимо. «Никто не гарантирует, что его просьбу удовлетворят. В колонии могут решить, что опасности нет, или же оставить человека в отряде, чтобы он начал сотрудничать с ФСИН», — объясняет Агафонов. Более того, далеко не во всех колониях есть специальные помещения для организации безопасных мест. Иногда их размещают в штрафных изоляторах.
«Есть еще один аспект. Согласно приказу Минюста, помещение человека в безопасное место возможно на срок до 90 суток. Если по истечении этого времени пребывание в отряде продолжает представлять для человека опасность, то он должен быть переведен в другое исправительное учреждение. То есть такая ситуация, чтобы человек сидел в безопасном месте весь срок, у нас вообще не предусмотрена. По-хорошему, за время пребывания человека там администрация колонии должна предпринять меры, направленные на разрешение ситуации, из-за которой ему начала угрожать опасность. Будут ли сотрудники ФСИН предпринимать такие меры, когда речь идет о трансгендерных людях, и какими будут эти меры? У меня нет ответов на эти вопросы», — говорит Глушкова.
Периодически в России обсуждают создание отдельных камер, блоков или даже отдельной колонии как возможный вариант решения проблем, связанных с заключением трансгендерных людей. «Сегодня это единственный выход при работе с такими преступниками, — говорил член Общественного совета при Федеральной службе исполнения наказаний Владислав Гриб, — так как присутствие трансгендерных людей в обычных камерах опасно для них, это страдания для их семей и море проблем для сотрудников ФСИН». Идею поддержали ЛГБТ-активист Николай Алексеев и юрист Петр Гусятников.
Подобная практика существует в других странах. В 2019 году Минюст Великобритании заявил об открытии первого отделения для заключенных транслюдей. Его оборудуют во флигеле тюрьмы на юге Лондона. Подобные отделения существуют и в США, но тоже не во всех тюрьмах.
Леонид Агафонов считает, что в России в ближайшее время вряд ли появится что-то подобное: «Надо понимать, в какой стране мы живем. Мне кажется, как минимум еще 10–15 лет ничего не изменится. Думаю, пока мы можем надеяться только на то, что трансгендерных людей будут помещать в безопасное место, хоть это тоже спорное решение. Желательно — в женских колониях».