в твоих глазах для пристального взгляда какой то есть рассеянный ответ
В твоих глазах для пристального взгляда какой то есть рассеянный ответ
В твоих глазах
Для пристального взгляда
Какой-то есть
Рассеянный ответ…
Небрежно так
Для летнего наряда
Ты выбираешь нынче
Желтый цвет.
Я слышу голос
Как бы утомленный,
Я мало верю
Яркому кольцу…
Не знаю, как там
Белый и зеленый,
Но желтый цвет
Как раз тебе к лицу!
До слез тебе
Нужны родные стены,
Но как прийти
К желанному концу?
И впрямь, быть может,
Эго цвет измены,
А желтый цвет
Как раз тебе к лицу…
Комментариев нет
Похожие цитаты
Доволен я буквально всем!
На животе лежу и ем Бруснику, спелую бруснику!
Пугаю ящериц на пне,
Потом валяюсь на спине,
Внимая жалобному крику
Болотной птицы…
Надо мной
Между березой и сосной
В своей печали бесконечной
Плывут, как мысли, облака,
Внизу волнуется река,
Как чувство радости беспечной…
Я так люблю осенний лес,
… показать весь текст …
Да, умру я!
И что ж такого?
Хоть сейчас из нагана в лоб!
…Может быть,
Гробовщик толковый
Смастерит мне хороший гроб.
А на что мне хороший гроб-то?
Зарывайте меня хоть как!
Жалкий след мой
Будет затоптан
Башмаками других бродяг.
И останется всё,
Как было,
… показать весь текст …
Журавли
Меж болотных стволов красовался восток огнеликий…
Вот наступит октябрь — и покажутся вдруг журавли!
И разбудят меня, позовут журавлиные крики
Над моим чердаком, над болотом, забытым вдали…
Широко по Руси предназначенный срок увяданья
Возвещают они, как сказание древних страниц.
Все, что есть на душе, до конца выражает рыданье
И высокий полет этих гордых прославленных птиц.
Широко на Руси машут птицам согласные руки.
И забытость болот, и утраты знобящих полей
Это выразят все, как сказанье, небесные звуки,
Далеко разгласит улетающий плач журавлей…
… показать весь текст …
Николай РУБЦОВ
* * *
В твоих глазах
Для пристального взгляда
Какой-то есть
Рассеянный ответ.
Небрежно так
Для летнего наряда
Ты выбираешь нынче
Жёлтый цвет.
Я слышу голос
Как бы утомлённый,
Я мало верю
Яркому кольцу.
Не знаю, как там
Белый и зелёный,
Но жёлтый цвет
Как раз тебе к лицу!
До слёз тебе
Нужны родные стены,
Но как прийти
К желанному концу?
И впрямь, быть может,
Это цвет измены,
А жёлтый цвет
Как раз тебе к лицу.
* * *
Я уеду из этой деревни.
Будет льдом покрываться река,
Будут ночью поскрипывать двери,
Будет грязь во дворе глубока.
Мы с тобою как разные птицы!
Что ж нам жить на одном берегу?
Может быть, я смогу возвратиться,
Может быть, никогда не смогу.
Но однажды я вспомню про клюкву,
Про любовь твою в сером краю
И пошлю вам чудесную куклу,
Как последнюю сказку свою.
Чтобы девочка, куклу качая,
Никогда не сидела одна.
— Мама, мамочка! Кукла какая!
И мигает, и плачет она.
* * *
Ветер всхлипывал, словно дитя,
За углом потемневшего дома.
На широком дворе, шелестя,
По земле разлеталась солома.
Мы с тобой не играли в любовь,
Мы не знали такого искусства,
Просто мы у поленницы дров
Целовались от странного чувства.
Разве можно расстаться шутя,
Если так одиноко у дома,
Где лишь плачущий ветер-дитя
Да поленница дров и солома.
Если так потемнели холмы,
И скрипят, не смолкая, ворота,
И дыхание близкой зимы
Всё слышней с ледяного болота.
БУКЕТ
Я буду долго
Гнать велосипед.
В глухих лесах его остановлю.
Нарву цветов.
И подарю букет
Той девушке, которую люблю.
Я ей скажу:
— С другим наедине
О наших встречах позабыла ты,
И потому на память обо мне
Возьми вот эти
Скромные цветы! —
Она возьмёт.
Но снова в поздний час,
Когда туман сгущается и грусть,
Она пройдёт,
Не поднимая глаз,
Не улыбнувшись даже.
Ну и пусть.
Я буду долго
Гнать велосипед.
В глухих лугах его остановлю.
Я лишь хочу,
Чтобы взяла букет
Та девушка, которую люблю.
Я сперва не хотела даже упоминать её имени. Но это умолчание не позволяет рассказать о трагическом уходе Рубцова.
. Первая их встреча состоялась во время его учебы в литературном институте. Тогда он совсем не впечатлил начинающую поэтессу. Однако через четыре года Дербина сама отправилась к Рубцову, прочитав его сборник «Звезда полей». Найдя его в Вологде, как пишут одни, бухнулась на колени перед великим талантом. От изумления он уронил листы бумаги, которые держал в руках.
Другие рассказывают, что он, случайно уронив листы бумаги, опустился перед ней на пол, чтобы их собрать.
И он выбрал её. А не Генриетту и дочку. И не ту, в любви которой был уверен:
— В твоих глазах
не моментальное —
Сплошное что-то ненормальное.
И что-то в них религиозное.
А я — созданье несерьезное!
Сижу себе за грешным вермутом,
Молчу, усталость симулирую, —
В каком году стрелялся Лермонтов?
Я на вопрос не реагирую!
Пойми, пойми мою уклончивость, —
Что мне любви твоей не хочется!
Хочу, чтоб все скорее кончилось,
Хочу, но разве это кончится!
В твоих глазах
не моментальное —
Сплошное что-то ненормальное.
Святая, дикая, безгрешная
Одна любовь! Любовь кромешная
Быстро и деловито Дербина оформляет перевод и переезжает с дочерью в деревню Троица, рядом с Вологдой, где устраивается на работу библиотекарем.
На первом обсуждении её стихов среди вологодских литераторов Рубцов критикует их грубый напор и явную «неженскость», но через недолгое время пишет очень благожелательную рецензию на её сборник. Помогает ей и в публикациях. За два месяца до смерти Поэта Дербина уволилась из библиотеки, а в суде показывала, что жила это время на литературные гонорары.
Любил ли он?
Пытался выстроить их общую жизнь. Писал о ней стихи. По-моему, совсем не похожие на посвящения любимой женщине:
-Зябко в поле непросохшем,
Не с того ли детский плач
Все настойчивей и горше..
Запоздалый и продрогший
Пролетел над нами грач.
Вместе мы накормим кошку!
Вместе мы затопим печь.
Молча глядя на дорожку
Ты решаешь понемножку,
Что игра. не стоит свеч!
Ревновал, подозревал в измене:
В твоих глазах
Для пристального взгляда
Какой-то есть
Рассеянный ответ.
Небрежно так
Для летнего наряда
Ты выбираешь нынче
Желтый цвет.
Я слышу голос
Как бы утомленный,
Я мало верю
Яркому кольцу.
Не знаю, как там
Белый и зеленый,
Но желтый цвет
Как раз тебе к лицу!
До слез тебе
Нужны родные стены,
Но как прийти
К желанному концу?
И впрямь, быть может,
Эго цвет измены,
А желтый цвет
Как раз тебе к лицу.
Их отношения развивались нервно и неровно. Мужчина и женщина то расходились, то сходились вновь. Однажды, когда она не открыла дверь, Рубцов, подозревая, что у нее другой, разбил окно в её доме и сильно порезал руку. Дербина вызвала милицию.
Он попадает в больницу. И снова надеется на лучшее:
Под ветвями плакучих деревьев
В чистых окнах больничных палат
Выткан весь из пурпуровых перьев
Для кого-то последний закат.
Вроде крепок, как свеженький овощ,
Человек, и легка его жизнь,-
Вдруг проносится «скорая помощь»,
И сирена кричит: «Расступись!»
Вот и я на больничном покое.
И такие мне речи поют,
Что грешно за участье такое
Не влюбиться в больничный уют!
В светлый вечер под музыку Грига
В тихой роще больничных берез
Я бы умер, наверно, без крика,
Но не смог бы, наверно, без слез.
За бурным, выходящим за рамки приличия романом пьщего Поэта и инициативной дамы, тоже не отказывающейся пропустить рюмку-другую в веселой компании, с неподдельным интересом следила провинциальная Вологда.
Партийные и литературные начальники строго увещевали и требовали образумиться, пугая чуть ли не направлением в лечебно-трудовой профилакторий. Друзья искренне сопереживали. Враги, завидуя славе, спаивали и втягивали в скандалы. Большинство ждали, что будет дальше.
Верила ли Дербина, что в обстановке постоянных споров, ссор и возлияний сможет сложиться их семья? Если нет, почему не бросила Рубцова? Зачем пошла с ним подавать заявление в загс?
Если верила и имела на него влияние, почему не начала всё менять, не обустроила их быт? Очевидцы пишут об ужасающем беспорядке его такого долгожданного жилища, об отсутствии необходимой мебели, посуды. А ведь деньги у Рубцова как раз появились — начались крупные гонорары. В августе семидесятого он положил на сберкнижку тысячу рублей. Затем снимал крупными суммами.
Последний раз снял пять рублей. Когда умер, на книжке лежали оставшиеся пять.
. В ночь на 19 января 1971 года Николай Рубцов в своей квартире приревновал Дербину к присутствующему местному журналисту. После ухода гостей ссора продолжилась.
Дальше пьяная драка. И. удушенный Поэт.
Всё случилось.
Поэт не сумел противостоять. Оказался слаб перед серостью и рутиной, окружавших при жизни и сделавших все, чтобы по праву общего над исключительным попытаться поставить его на место рядом с простыми и смертными. И в конце концов уничтожить. За выбором палача дело не стало.
Конечно, тайна этой смерти до сих пор волнует.
Друзья пишут о его странном фанате Рыболовове, который три ночи подряд, включая последнюю предкрещенскую, приходил к Рубцову и якобы последним покинул квартиру, оставив их с Дербиной вдвоем.
Считают, что не покинул, потому что одна Дербина не справилась бы с Рубцовым. По их мнению, она решила скрыть участие задержавшегося гостя в убийстве и взять вину на себя, потому что за групповое преступление срок длительнее, чем за одиночное.
Задают и закономерный вопрос:
— Если Рыболовов ещё до трагедии уехал из Вологды, то каким образом у него на даче оказался портрет Рубцова из его квартиры, множество автографов и даже посмертная маска Поэта? Причем, при изъятии этих предметов Рыболовов был уже болен, страдая частичными провалами памяти.
Утверждают и то, что Дербина со своими сторонниками пыталась довести Поэта до самоубийства. Были же чьи-то проникновения в квартиру в отсутствии хозяина. Частые ночные стуки неизвестных в дверь. Осталось и завещание, написанное нетвердой рукой Рубцова с просьбой похоронить его, «там, где Батюшков», то есть в Спасо-Прилуцком монастыре, рядом с Вологдой.
Но разве можно что-то изменить?
. Есть палач. Есть жертва. Всё случилось.
Что в том, что Дербина, досрочно освободившись, упорно доказывала и доказывает свою невиновность, убеждая нас в интервью и статьях, что Рубцов просто скончался от сердечного приступа? И добивалась, и добивается литературной славы, посвящая убитому ей Поэту гневно покаянные стихи, выступая с воспоминаниями о нем.
Она жива-здорова. Её страничка есть на Стихах Ру.
Важно и очень значимо совсем другое.
То, что он пророчески написал незадолго до ухода:
— Я умру в крещенские морозы.
Я умру, когда трещат березы.
А весною ужас будет полный:
На погост речные хлынут волны!
Из моей затопленной могилы
Гроб всплывет, забытый и унылый,
Разобьется с треском,
и в потемки
Уплывут ужасные обломки.
Сам не знаю, что это такое…
Я не верю вечности покоя!
До дня ведь угадал. Или сам назначил себе срок ухода? Вспоминают его фразу той поры: «И жить не хочу, и умирать страшно.»
А по поводу всплывшего гроба? Может быть, секрет в том, что он просил похоронить его там, где похоронен Батюшков, и имеет ввиду вскрытие могилы? Или это воспоминание о залитом однажды в половодье кладбище в Никольском, когда по реке плыли обломки гробов, вызывая ужас наблюдавших?
Почему осенью семидесятого появляется его стихотворное завещание «Посвящение другу», в одном из вариантов названное «Грядущему юноше»?
-Замерзают мои георгины.
И последние ночи близки.
И на комья желтеющей глины
За ограду летят лепестки…
Нет, меня не порадует — что ты!-
Одинокая странствий звезда.
Пролетели мои самолеты,
Просвистели мои поезда.
Прогудели мои пароходы,
Проскрипели телеги мои,-
Я пришел к тебе в дни непогоды,
Так изволь, хоть водой напои!
Не порвать мне житейские цепи,
Не умчаться, глазами горя,
В пугачевские вольные степи,
Где гуляла душа бунтаря.
Не порвать мне мучительной связи
С долгой осенью нашей земли,
С деревцом у сырой коновязи,
С журавлями в холодной дали…
Но люблю тебя в дни непогоды
И желаю тебе навсегда,
Чтоб гудели твои пароходы,
Чтоб свистели твои поезда!
Готовился уйти? Понимая, что свое земное назначение уже выполнил?
— Мы сваливать
не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет,
тот и правит,
Поехал, так держись!
Я повода оставил.
Смотрю другим вослед.
Сам ехал бы
и правил,
Да мне дороги нет.
Сколько великих талантов оборвали свою недопетую песню, не оказывая должного сопротивления! Может быть, это цена за их Божий дар? И все свои силы они тратят не на борьбу с ударами судьбы, а на создание великих творений, которые нужны будущему?
Лариса Васильева вспоминает о последней встрече с Рубцовым месяца за два до его гибели:
«- Мне плохо жить,- я помню эти слова, как будто они сказаны были минуту назад.
— Мне плохо жить. Возьми меня в свою семью, к ребенку и мужу. Я буду тихий. Попишем вместе. Ты в одном углу, я в другом.
Я ответила как-то неуверенно, и он свернул разговор. А я по сей день чувствую себя виноватой: если тогда взяла бы его в свою семью?
И Виктор Коротаев оставил нам предчувствие конца Поэта:
— Потеряем скоро человека,
В этот мир забредшего шутя.
У законодательного века
Вечно незаконное дитя.
Тридцать с лишним лет как из пеленок,
Он, помимо прочего всего,
Лыс, как пятимесячный ребенок,
Прост, как погремушечка его.
Ходит он по улицам Державы,
Дышит с нами Временем одним,
Уважает все его Уставы,
Но живет, однако, по своим.
«Как сказал он! Как опять слукавил!» —
Шепчут про него со всех сторон.
Словно исключение из правил,
Он особым светом озарен.
Только на лице вечерне-зыбком
Проступает резче что ни день
Сквозь его беспечную улыбку
Грозная трагическая тень.
И не видеть мы ее не вправе,
И смотреть нам на нее невмочь,
И бессильны что-нибудь исправить,
И не в силах чем-нибудь помочь.
В нашем мире риска и дерзанья,
Где в чести борьба да неуют,
Эти отрешенные созданья,
Как закаты, долго не живут.
Редактор готовящегося к выпуску сборника «Зеленые цветы» Валентин Ермаков вспоминает: «За несколько дней до гибели поэта я получил от него последнее письмо, написанное кое-как, вкривь и вкось. Оно завершалось так: «Вместо «Зеленых цветов» предлагаю название «Над Вечным покоем». И в скобках: «Валя, у меня болит рука».
Слово «Вечным» было написано с большой буквы. Холодом повеяло на меня от этого левитановского названия.»
Ещё в 1966 году Рубцов пишет стихотворение с тем же названием:
— Рукой раздвинув
темные кусты,
Я не нашел и запаха малины,
Но я нашел могильные кресты,
Когда ушел в малинник за овины.
И так в тумане омутной воды
Стояло тихо кладбище глухое,
Таким все было смертным и святым,
Что до конца не будет мне покоя.
И эту грусть, и святость прежних лет
Я так любил во мгле родного края,
Что я хотел упасть и умереть
И обнимать ромашки, умирая.
Пускай меня за тысячу земель
Уносит жизнь! Пускай меня проносит
По всей земле надежда и метель,
Какую кто-то больше не выносит!
Когда ж почую близость похорон,
Приду сюда, где белые ромашки,
Где каждый смертный
свято погребен
В такой же белой горестной рубашке.
Он похоронен в Вологде на Пошехонском кладбище.
Странно, но о дне его похорон я нашла очень мало воспоминаний очевидцев. Наиболее полон, пожалуй, рассказ Бориса Шишаева, друга и однокурсника по литературному институту:
«В доме политического просвещения мы стояли в почётном карауле у гроба Рубцова. Без содрогания смотреть на него было невозможно. На лице Коли были кровавые полосы, как будто проведённые когтями тигра, и одно ухо едва держалось – было совсем почти оторвано. Я ещё подумал тогда: Неужели нельзя было в морге хоть как-то упорядочить это всё, привести в божеский вид?! И душили меня слёзы. И ясно было одно: Коля убит, причём убит зверски.
И кто бы что ни говорил, что бы ни трезвонила теперь убийца, я тогда убедился в этом, и всегда буду говорить только это – Рубцова зверски убили.
Хоронили мы его на новом Пошехонском кладбище, и это тоже оказывало какое-то подавляющее действие.
Чистое поле, в центре его два-три свежих могильных холмика и рядом с ними – в этом чистом поле, опускают в могилу Рубцова. Холодно как-то и жутковато стало на душе, когда застучали о крышку его гроба первые комья земли. До сих пор мурашки бегут по спине, когда вспоминаю об этом…
Вот так оно всё было, и тяжко об этом вспоминать.»
Пишут о больших черных полотнах с двумя строфами из стихов Поэта:
— С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую
Самую смертную связь.
Но люблю тебя в дни непогоды
И желаю тебе навсегда,
Чтоб гудели твои пароходы,
Чтоб свистели твои поезда!
Воспоминания о сороковом дне оставил Виктор Астафьев:
«В день сороковин мы, друзья и земляки поэта, собрались на кладбище. Под дощатой пирамидкой глубоко и тихо спал поэт, который так пронзительно умел любить свою землю и высоко петь о ней, а вот своей жизнью совсем не дорожил.
Кладбище, где он лежит, новое – здесь еще недавно был пустырь, нет здесь зелени, и деревья еще не выросли, на крестах сидят нахохленные вороны.
Возле стандартных пирамидок позванивают железными листьями стандартные венки, а кругом горят, переливаются голубые снега, и светит уже подобревшее, на весну повернувшее солнце. И не верится, не хочется верить, что нет его с нами и никогда уже не будет, и мы не услышим его прекрасную, до половины только спетую песню. И хочется спросить словами повести известного вологодского прозаика Василия Белова: – Коля, где ты есть-то.
Разговоры о том, что поэты уходят, а стихи их остаются, мало утешают. Настоящего поэта никто не сможет заменить на земле. «
В 1973 году на могиле Николая Рубцова был появился памятник. На мраморной плите – бронзовый барельеф, у подножия – выбитая из камня строка:
Россия, Русь! Храни себя, храни.
***
Теперь всё встало на свои места. К четырем тоненьким сборничкам, изданным при жизни, добавились десятки книг. Тиражи давно перевалили за не один миллион. Николаю Рубцову поставлены памятники, его именем названы улицы, по всей России открыты его музеи. Мы читаем, слушаем, наслаждаемся, поражаемся, думаем и плачем.
И пока живет Россия, в судьбе и поэзии Николая Рубцова точку поставить невозможно.
Мне кажется, осталось сделать ещё только одно, может быть, самое главное. Выполнить его завещание и перенести останки в вологодский Спасо-Прилуцкий монастырь, где похоронен русский Поэт Константин Батюшков, судьба которого не менее трагична, чем судьба Рубцова.
Такой вопрос служителям монастыря задавался не раз.
Вот ответ одного из них:
— Нет, не стоит его тревожить. Пусть уж покоится там, где Господь ему сразу нарёк. да и был он недостаточно воцерковлённый.
Николай Рубцов «Вечерние стихи»
Когда в окно осенний ветер свищет
И вносит в жизнь смятенье и тоску, —
Не усидеть мне в собственном жилище,
Где в час такой меня никто не ищет, —
Я уплыву за Вологду-реку!
Перевезёт меня дощатый катер
С таким родным на мачте огоньком!
Перевезёт меня к блондинке Кате,
С которой я, пожалуй что некстати,
Там много лет — не больше чем знаком.
Она спокойно служит в ресторане,
В котором дело так заведено,
Что на окне стоят цветы герани,
И редко здесь бывает голос брани,
И подают кадуйское вино.
В том ресторане мглисто и уютно,
Он на волнах качается чуть-чуть,
Пускай сосед поглядывает мутно
И задаёт вопросы поминутно, —
Что ж из того? Здесь можно отдохнуть!
Сижу себе, разглядываю спину
Кого-то уходящего в плаще,
Хочу запеть про тонкую рябину,
Или про чью-то горькую чужбину,
Или о чём-то русском вообще.
Вникаю в мудрость древних изречений
О сложном смысле жизни на земле.
Я не боюсь осенних помрачений!
Я полюбил ненастный шум вечерний,
Огни в реке и Вологду во мгле.
Смотрю в окно и вслушиваюсь в звуки,
Но вот, явившись в светлой полосе,
Идут к столу, протягивают руки
Бог весть откуда взявшиеся други,
— Скучаешь?
— Нет! Присаживайтесь все.
Вдоль по мосткам несётся листьев ворох, —
Видать в окно — и слышен ветра стон,
И слышен волн печальный шум и шорох,
И, как живые, в наших разговорах
Есенин, Пушкин, Лермонтов, Вийон.
Когда опять на мокрый дикий ветер
Выходим мы, подняв воротники,
Каким-то грустным таинством на свете
У тёмных волн, в фонарном тусклом свете
Пройдёт прощанье наше у реки.
И снова я подумаю о Кате,
О том, что ближе буду с ней знаком,
О том, что это будет очень кстати,
И вновь домой меня увозит катер
С таким родным на мачте огоньком.
Николай Михайлович Рубцов (1936-1971).
Ветер всхлипывал, словно дитя,
За углом потемневшего дома.
На широком дворе, шелестя,
По земле разлеталась солома.
Мы с тобой не играли в любовь,
Мы не знали такого искусства,
Просто мы у поленницы дров
Целовались от странного чувства.
Разве можно расстаться шутя,
Если так одиноко у дома,
Где лишь плачущий ветер-дитя
Да поленница дров и солома.
Если так потемнели холмы,
И скрипят, не смолкая, ворота,
И дыхание близкой зимы
Все слышней с ледяного болота.
Внезапно небо прорвалось
С холодным пламенем и громом!
И ветер начал вкривь и вкось
Качать сады за нашим домом.
Завеса мутная дождя
Заволокла лесные дали.
Кромсая мрак и бороздя,
На землю молнии слетали!
И туча шла, гора горой!
Кричал пастух, металось стадо,
И только церковь под грозой
Молчала набожно и свято.
Молчал, задумавшись, и я,
Привычным взглядом созерцая
Зловещий праздник бытия,
Смятенный вид родного края.
И все раскалывалась высь,
Плач раздавался колыбельный,
И стрелы молний все неслись
В простор тревожный, беспредельный.
Ах, кто не любит первый снег
В замерзших руслах тихих рек,
В полях, в селеньях и в бору,
Слегка гудящем на ветру!
В деревне празднуют дожинки,
И на гармонь летят снежинки.
И весь в светящемся снегу,
Лось замирает на бегу
На отдаленном берегу.
Зачем ты держишь кнут в ладони?
Легко в упряжке скачут кони,
И по дорогам меж полей,
Как стаи белых голубей,
Взлетает снег из-под саней.
Ах, кто не любит первый снег
В замерзших руслах тихих рек,
В полях, в селеньях и в бору,
Слегка гудящем на ветру!
ПОВЕСТЬ О ПЕРВОЙ ЛЮБВИ!
В печали своей бесконечной,
Как будто вослед кораблю,
Шептала: «Я жду вас. вечно»,
Шептала: «Я вас. люблю».
Однажды с какой-то дороги
Отправила пару слов:
«Мой милый! Ведь так у многих
Проходит теперь любовь. «
И все же в холодные ночи
Печальней видений других
Глаза ее, близкие очень,
И море, отнявшее их.
За Вологду, землю родную,
Я снова стакан подниму!
И снова тебя поцелую,
И снова отправлюсь во тьму,
И вновь будет дождичек литься.
Пусть все это длится и длится!
Былая Русь! Не в те ли годы
Наш день, как будто у груди,
Был вскормлен образом свободы,
Всегда мелькавшей впереди!
Какая жизнь отликовала,
Отгоревала, отошла!
И все ж я слышу с перевала,
Как веет здесь, чем Русь жила.
Все так же весело и властно
Здесь парни ладят стремена,
По вечерам тепло и ясно,
Как в те былые времена.
Сквозь ветра поющий полет
И волн громовые овации
Корабль моей жизни плывет
По курсу
к демобилизации.
Всю жизнь не забудется флот,
И вы, корабельные кубрики,
И море, где служба идет
Под флагом Советской Республики.
Но близок тот час, когда я
Сойду с электрички на станции.
Продолжится юность моя
В аллеях с цветами и танцами.
В труде и средь каменных груд,
В столовых, где цены уменьшены
И пиво на стол подают
Простые красивые женщины.
Все в явь золотую войдет,
Чем ночи матросские грезили.
Корабль моей жизни плывет
По морю любви и поэзии.
ПОЭЗИЯ! (Теперь она, как в дымке)
Мелькнет покоя сельского страница,
И вместе с чувством древности земли
Такая радость на душе струится,
Как будто вновь поет на поле жница,
И дни рекой зеркальной потекли.
Снега, снега. За линией железной
Укромный, чистый вижу уголок.
Пусть век простит мне ропот бесполезный,
Но я молю, чтоб этот вид безвестный
Хотя б вокзальный дым не заволок!
Пусть шепчет бор, серебряно-янтарный,
Что это здесь при звоне бубенцов
Расцвел душою Пушкин легендарный,
И снова мир дивился благодарный:
Пришел отсюда сказочный Кольцов!
Железный путь зовет меня гудками,
И я бегу. Но мне не по себе,
Когда она за дымными веками
Избой в снегах, лугами, ветряками
Мелькнет порой, покорная судьбе.
Все очнется в памяти невольно,
Отзовется в сердце и в крови.
Станет как-то радостно и больно,
Будто кто-то шепчет о любви.
Только чаще побеждает проза,
Словно дунет ветер хмурых дней.
Ведь шумит такая же береза
Над могилой матери моей.
Русь моя, люблю твои березы!
С первых лет я с ними жил и рос.
Потому и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез.
Она спокойно служит в ресторане,
В котором дело так заведено,
Что на окне стоят цветы герани,
И редко здесь бывает голос брани,
И подают кадуйское вино.
Сижу себе, разглядываю спину
Кого-то уходящего в плаще,
Хочу запеть про тонкую рябину,
Или про чью-то горькую чужбину,
Или о чем-то русском вообще.
Вникаю в мудрость древних изречений
О сложном смысле жизни на земле.
Я не боюсь осенних помрачений!
Я полюбил ненастный шум вечерний,
Огни в реке и Вологду во мгле.
Смотрю в окно и вслушиваюсь в звуки,
Но вот, явившись в светлой полосе,
Идут к столу, протягивают руки
Бог весть откуда взявшиеся други,
— Скучаешь?
— Нет! Присаживайтесь все.
Когда опять на мокрый дикий ветер
Выходим мы, подняв воротники,
Каким-то грустным таинством на свете
У темных волн, в фонарном тусклом свете
Пройдет прощанье наше у реки.
И снова я подумаю о Кате,
О том, что ближе буду с ней знаком,
О том, что это будет очень кстати,
И вновь домой меня увозит катер
С таким родным на мачте огоньком.
В минуты музыки печальной
Я представляю желтый плес,
И голос женщины прощальный,
И шум порывистых берез,
И первый снег под небом серым
Среди погаснувших полей,
И путь без солнца, путь без веры
Гонимых снегом журавлей.
Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю,
Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.
И все равно под небом низким
Я вижу явственно, до слез,
И желтый плес, и голос близкий,
И шум порывистых берез.
Как будто вечен час прощальный,
Как будто время ни при чем.
В минуты музыки печальной
Не говорите ни о чем.
Да, умру я!
И что ж такого?
Хоть сейчас из нагана в лоб!
. Может быть,
Гробовщик толковый
Смастерит мне хороший гроб.
А на что мне хороший гроб-то?
Зарывайте меня хоть как!
Жалкий след мой
Будет затоптан
Башмаками других бродяг.
И останется всё,
Как было,
На Земле, не для всех родной.
Будет так же
Светить Светило
На заплёванный шар земной!
Мать умерла.
Отец ушел на фронт.
Соседка злая
Не дает проходу.
Я смутно помню
Утро похорон
И за окошком
Скудную природу.
Я смутно помню
Позднюю реку,
Огни на ней,
И скрип, и плеск парома,
И крик «Скорей!»,
Потом раскаты грома
И дождь. Потом
Детдом на берегу.
До слез теперь
Любимые места!
И там, в глуши,
Под крышею детдома
Для нас звучало,
Как-то незнакомо,
Нас оскорбляло
Слово «сирота».
Хотя старушки
Местных деревень
И впрямь на нас
Так жалобно глядели,
Как на сирот несчастных,
В самом деле,
Но время шло,
И приближался день,
Когда раздался
Праведный салют,
Когда прошла
Военная морока,
И нам подъем
Объявлен был до срока,
И все кричали:
— Гитлеру капут!
Еще прошло
Немного быстрых лет,
И стало грустно вновь:
Мы уезжали!
Тогда нас всей
Деревней провожали,
Туман покрыл
Разлуки нашей след.
В твоих глазах
Для пристального взгляда
Какой-то есть
Рассеянный ответ.
Небрежно так
Для летнего наряда
Ты выбираешь нынче
Желтый цвет.
Я слышу голос
Как бы утомленный,
Я мало верю
Яркому кольцу.
Не знаю, как там
Белый и зеленый,
Но желтый цвет
Как раз тебе к лицу!
До слез тебе
Нужны родные стены,
Но как прийти
К желанному концу?
И впрямь, быть может,
Эго цвет измены,
А желтый цвет
Как раз тебе к лицу.
Другие статьи в литературном дневнике:
Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+