здесь уже ничего не спасти господь жги
Ксения Туркова: Словарный запас. Выпуск 11
Из очередного выпуска «Словарного запаса» вы узнаете, как безупречно, с точки зрения правил русского языка, накинуть плед на плечи первой леди Китая, какого рода новый вид кофе — россияно и откуда взялось выражение «Господь, жги!»
Поделиться:
Одеть надежду
Фото: REUTERS
Российский президент, согрев назло этикету супругу председателя КНР теплой накидкой, невольно оживил в соцсетях один из главных лингвистических вопросов современности: да сколько же, в конце концов, можно путать «одеть» и «надеть»?! Заголовки типа «как первая леди Китая сняла плед, одетый Путиным» многим показались настолько возмутительными, что даже отбили желание смотреть само видео со скандальным жестом.
И это неудивительно: ошибка в употреблении этих паронимов вот уже много лет уверенно лидирует в хит-параде главных языковых раздражителей. И действительно странно: уж сколько раз твердили граммар-наци миру, что надевают одежду, а одевают Надежду, а все без толку. Как будто авторы этих текстов назло путают глаголы! А иначе как? На путающих точно так же показывают пальцем, как на тех, кто говорит «звОнит». Можно было бы и исправиться.
Россияно и плеванто на законо
Фото: Food Newsweek
Говорят, в крымских кафе появился новый вид кофе — россияно. Так и пишут: в связи со сложной геополитической обстановкой. Американо больше пить нельзя, непатриотично.
Как известно, в вопросе о кофе главное — не патриотическая составляющая, а, так сказать, половая. Скажи мне, какого рода кофе, и я скажу, кто ты. Как же в этом случае быть с россияно? Правила русского языка диктуют этому молодому виду кофе средний род. По правилам, неодушевленные несклоняемые существительные относятся именно к среднему роду: пальто, кашпо, портмоне. Однако «одно россияно», надо признать, звучит как-то нехорошо. Сразу представляется это россияно: нетрезвое, хамоватое, пусть и очень патриотичное. Так что пусть лучше будет культурно, как мы любим: «Мне один россияно и одну булочку, пожалуйста».
Правда, возникает вопрос: что же делать с другими наименованиями, которые отсылают нас к Америке? Например, с разновидностью бильярда «американка». Придется тоже переименовать! Но в россиянку уже как-то неинтересно, хочется покреативнее. Портянка? Самобранка? Ушанка? Надо думать.
Господь, жги!
Фото: adme.ru
Кстати, если подобная замена появится на полном серьезе, скорее всего, в соцсетях ее сопроводят фразой, которая в последнее время используется все чаще и чаще: «Господь, жги!» Обычно так комментируют информацию о нарастающем абсурде. Либо используют эту формулу, чтобы выразить крайнюю степень отчаяния, при которой уже хочется махнуть на все рукой: а, будь что будет!
Правда, если говорить о категории абсурда, то в этой области пока лидирует все-таки выражение «снизу опять постучали» (еще чуть-чуть — и оно станет просто неприличным сетевым штампом). Но «Господь, жги!» вполне может через какое-то время уверенно вырваться вперед.
Само выражение — цитата из песни «Огонь» группы ГРОТ. «Если Бог хочет наказать, он лишает разума / Мне часто кажется, что вся страна наказана» — такими словами начинается эта песня. А заканчивается второй куплет словами: «Тут не исправить уже ничего, Господь, жги!» И хотя в самой песне имеется в виду вполне реальный огонь, при использовании этой цитаты в сетевом «быту» значение становится переносным.
Аффтар, творец мира, как сказали бы на старомодном «олбанском», жжОт. А его призывают не останавливаться. Похоже, что пока именно так и происходит.
Тут не исправить уже ничего, Господь, жги
Большинство граждан никогда не читали Конституцию.
Даже если вы знаете свои права, надо ещё иметь наглость, чтобы их реализовать.
Например: вас беспричинно останавливает гаишник (как это обычно и бывает),
для беспричинной проверки документов (мож чё налипнет).
Вы можете сослаться на п.1 ст.27 Конституции РФ: «Каждый, кто законно находится на территории Российской Федерации, имеет право свободно передвигаться».
И поинтересоваться: Ограничили меня? С какой целью?
Ведь просто так, остановка и проверка документов запрещена.
Начнёте умничать, вас оформят по ст.19.3 КоАП РФ за неповиновение «законному» распоряжению сотрудника полиции.
Даже если его требования были просто потому, что у него зачесалось левое яй… пардон, ухо.
Что изменит упоминание бога в Конституции?
Все станут верующими и возлюбят ближнего, как самого себя?
А есть ещё звуковики с вопросом: А смысл? Зачем?
И ощущая несостоятельность жизни, у них возникают мыслеформы:
Пусть будет лучше хуже, чем не будет совсем.
фото соцсети
И тогда придумывается такой ход:
Господь, не жги. Мы внесём имя твоё в Конституцию.
Как полагаете, сработает?
«Господь, жги»
«Господи, поверь в нас: мы одиноки», — это тридцать лет назад, вторая половина 1984 года, как в финальном титре у Балабанова. После нескольких лет молчания 47-летний Валентин Распутин выпускает сборник рассказов.
Заболевшая дочка просит отца остаться дома, но он куда-то спешит и сердится на дочку, а вышел из дома, думает — зачем, куда я пошел, сидел бы с ней, всем было бы хорошо. В плацкартном вагоне мужик возрастом «то ли под тридцать, то ли за сорок» по имени Герольд плачет, и не поймешь, похмелье у него, или горе какое-то — просто вот такой несчастный мужик, типичный представитель. Мальчик-подросток отправляется с отсидевшим родственником в тайгу за ягодами; родственник знает, но не говорит мальчику, что если ягоды простоят ночь в оцинкованном ведре, они будут ядовиты. Мальчик узнает об этом только утром, когда ягоды придется выбросить, и он злится на родственника, и слышит внутри себя какую-то ужасную, какой он никогда себе не позволял, ругань, и он удивлен, что в нем есть эти слова, он не знает, откуда они в нем взялись.
Ни экшна, ни морали; такие рассказы тогда писали или совсем молодые провинциальные студенты для журнала «Юность», или заслуженные советские классики, которым уже не нужно было ничего по поводу себя доказывать. Распутин — это был второй случай, классик. К концу своего существования старая советская литература уже почти гласно приняла такую странную двойную иерархию, в которой титулованный писательский топ-менеджмент жил какой-то своей загадочной жизнью и никак не конкурировал с нетитулованными мастерами, к которым и само начальство относилось с благоговением и нежностью, признавая талант и не требуя политической верности. Распутин тогда был таким мастером. Официальная иерархия существовала уже как формальность, всем уже было все про всех понятно, и оставалось только ждать перемен, про которые тоже было понятно, что они неизбежны, и к ним нужно было подойти готовыми в том смысле, чтобы в анамнезе было меньше речей про Брежнева, подписей под погромными письмами и стихов про партию, а больше — ну вот таких рассказов про ягоды. Горбачева еще не было, выражение «общечеловеческие ценности» если и было придумано, то было не в ходу, но вот именно что общечеловеческие ценности в советской литературе последних застойных дней по факту оказались тем капиталом, с которым каждому художнику предстояло входить в новую жизнь.
И у Распутина этот капитал был, может быть, самый большой. Автор нескольких повестей, среди которых две главные — про затопленную деревню на Ангаре (старуха белит избу, которую завтра должны снести перед затоплением, а посреди будущего водохранилища стоит большая лиственница, которую никто не может спилить) и про дезертира, бежавшего с фронта к жене в Сибирь за несколько недель до Победы. Советская литература, но такая, которую не стыдно перевести и издать за границей, и которая понравится старой эмигрантской интеллигенции — наверное, к началу восьмидесятых это и был главный критерий.
Сборник рассказов 1984 года, несколько историй буквально ни о чем, производил впечатление какого-то анонса будущего большого высказывания. Это был безусловно предперестроечный сборник, так и должно выглядеть предчувствие перемен — все уныло, все мрачно и непонятно, что делать. Через год большое программное высказывание действительно состоится, повесть «Пожар» про сгорающие леспромхозовские склады и пожилого «законника» Ивана Петровича, который бегает, суетится, спасает, а спасать нечего, потому что дело не в пожаре, а в том, что поселок, куда свезли жителей из разрушенных деревень, в том числе самого Ивана Петровича, никому не нужен, никому не дорог, никому его не жалко и всем на все плевать. Поражает то ли глупость, то ли глухота современных критиков, которые называли автора «Пожара» консерватором — нет, никакого консерватизма там давно не было, было только понятное уже нашему поколению «Господь, жги», потому что ничего не исправить, и ничего здесь никогда уже не будет, перестраивать нечего. Разве это консерватизм?
Перестройку Распутин встретил, будучи готовой, под ключ, совестью нации — минимально советский для советского писателя, озабоченный, как бы пародийно в наших условиях это ни звучало, духовными и нравственными исканиями, человек того типа, который в те годы на вопрос «Верите ли вы в Бога?» обязательно отвечал, что «верит в Бога в человеке». В любой восточноевропейской стране такой писатель стал бы после крушения коммунизма бесспорным национальным классиком.
Но у нас все не так; советская литература рухнула раньше Советского Союза, по всем формальным признакам она еще в 1986-87 годах стала двухпартийной, но это была очень странная двухпартийность, когда каждая партия существует исходя из того, что второй партии нет, ее можно не замечать, игнорировать, жить без нее. Та партия, к которой с началом перестройки присоединился и Распутин, быстро проиграла — круг «Нашего современника» к 1990 году превратился в писательский аналог доронинского МХАТа, в который никто не ходит, никто не пишет рецензий, никто его не замечает. В некрологах, я думаю, многие вспомнят, как в 1989 году на первом Съезде народных депутатов СССР Распутин, процитировав (впервые с кремлевской трибуны!) Столыпина про великие потрясения и великую Россию, сказал, что России стоило бы выйти из СССР, чтобы не делить общую судьбу с остальными республиками и, в том числе, не кормить их (авторы лозунга про «кормить Кавказ» тогда еще ходили в школу). Это помнят многие, но не все помнят, что спустя полтора года, когда очередной съезд Союза писателей РСФСР заседал в Театре Советской армии, потому что другой площадки уже не нашлось, Распутин на этом съезде сказал, что демократы у России украли все, даже имя, имея в виду, что в РСФСР к власти уже пришел Борис Ельцин, и в его России места для Распутина и его товарищей по литературе уже просто не было.
Единственный раз мы виделись в 2001 году в Калининграде, я брал у него интервью, в котором самый интересный для меня вопрос был связан с сюжетом рассказа «Век живи — век люби», когда родители героя уезжают в отпуск в Калининград. Мне было интересно, почем именно в Калининград, а Распутин не помнил, и, видя мое огорчение, он робко предположил, что, наверное, хотел назвать самое дальнее от Иркутска место. К нам в Калининград его привозил какой-то московский патриотический бизнесмен, этот типаж был тогда в новинку, зато когда они расцветут, Распутин будет им нужен — я помню его и защитником Сталина в проекте «Имя Россия», и подписантом самых яростных антимайдановских писем интеллигенции в прошлом году. После двадцати лет забвения Валентин Распутин оказался востребован именно как герой той культуры, которая сегодня ассоциируется с именем министра Мединского. Я уверен, что в эти дни многие выскажутся в том духе, что умер самый главный писатель той части общества, которую в переводе на украинский язык можно назвать ватной.
И это отвратительно, конечно. Никто никого не имеет права исключать ни из писателей, ни из русских. Россия у нас одна, народ один, и у него одна литература, в которой есть все — даже те, кто кому-то не нравится. Сейчас умер выдающийся, один из, может быть, десяти самых-самых, русский писатель второй половины ХХ века. Те двадцать пять лет, которые мы уже прожили без него — это не его вина, а наша. Попытка строить Россию так, чтобы в ней не было места Распутину, неизбежно обернулась Россией, в которой нет места опере «Тангейзер» и фильму «Левиафан». Мы когда-нибудь научимся жить так, чтобы места хватало всем. Жалко, что это будет уже без Распутина.
«Господи, поверь в нас: мы одиноки», — это из рассказа про заболевшую дочку. Дочка погибла в 2006 году в авиакатастрофе.
«Господь, жги»
Олег Кашин о Валентине Распутине
«Господи, поверь в нас: мы одиноки», — это тридцать лет назад, вторая половина 1984 года, как в финальном титре у Балабанова. После нескольких лет молчания 47-летний Валентин Распутин выпускает сборник рассказов.
Заболевшая дочка просит отца остаться дома, но он куда-то спешит и сердится на дочку, а вышел из дома, думает — зачем, куда я пошел, сидел бы с ней, всем было бы хорошо. В плацкартном вагоне мужик возрастом «то ли под тридцать, то ли за сорок» по имени Герольд плачет, и не поймешь, похмелье у него, или горе какое-то — просто вот такой несчастный мужик, типичный представитель. Мальчик-подросток отправляется с отсидевшим родственником в тайгу за ягодами; родственник знает, но не говорит мальчику, что если ягоды простоят ночь в оцинкованном ведре, они будут ядовиты. Мальчик узнает об этом только утром, когда ягоды придется выбросить, и он злится на родственника, и слышит внутри себя какую-то ужасную, какой он никогда себе не позволял, ругань, и он удивлен, что в нем есть эти слова, он не знает, откуда они в нем взялись.
Ни экшна, ни морали; такие рассказы тогда писали или совсем молодые провинциальные студенты для журнала «Юность», или заслуженные советские классики, которым уже не нужно было ничего по поводу себя доказывать. Распутин — это был второй случай, классик. К концу своего существования старая советская литература уже почти гласно приняла такую странную двойную иерархию, в которой титулованный писательский топ-менеджмент жил какой-то своей загадочной жизнью и никак не конкурировал с нетитулованными мастерами, к которым и само начальство относилось с благоговением и нежностью, признавая талант и не требуя политической верности. Распутин тогда был таким мастером. Официальная иерархия существовала уже как формальность, всем уже было все про всех понятно, и оставалось только ждать перемен, про которые тоже было понятно, что они неизбежны, и к ним нужно было подойти готовыми в том смысле, чтобы в анамнезе было меньше речей про Брежнева, подписей под погромными письмами и стихов про партию, а больше — ну вот таких рассказов про ягоды. Горбачева еще не было, выражение «общечеловеческие ценности» если и было придумано, то было не в ходу, но вот именно что общечеловеческие ценности в советской литературе последних застойных дней по факту оказались тем капиталом, с которым каждому художнику предстояло входить в новую жизнь.
И у Распутина этот капитал был, может быть, самый большой. Автор нескольких повестей, среди которых две главные — про затопленную деревню на Ангаре (старуха белит избу, которую завтра должны снести перед затоплением, а посреди будущего водохранилища стоит большая лиственница, которую никто не может спилить) и про дезертира, бежавшего с фронта к жене в Сибирь за несколько недель до Победы. Советская литература, но такая, которую не стыдно перевести и издать за границей, и которая понравится старой эмигрантской интеллигенции — наверное, к началу восьмидесятых это и был главный критерий.
Сборник рассказов 1984 года, несколько историй буквально ни о чем, производил впечатление какого-то анонса будущего большого высказывания. Это был безусловно предперестроечный сборник, так и должно выглядеть предчувствие перемен — все уныло, все мрачно и непонятно, что делать. Через год большое программное высказывание действительно состоится, повесть «Пожар» про сгорающие леспромхозовские склады и пожилого «законника» Ивана Петровича, который бегает, суетится, спасает, а спасать нечего, потому что дело не в пожаре, а в том, что поселок, куда свезли жителей из разрушенных деревень, в том числе самого Ивана Петровича, никому не нужен, никому не дорог, никому его не жалко и всем на все плевать. Поражает то ли глупость, то ли глухота современных критиков, которые называли автора «Пожара» консерватором — нет, никакого консерватизма там давно не было, было только понятное уже нашему поколению «Господь, жги», потому что ничего не исправить, и ничего здесь никогда уже не будет, перестраивать нечего. Разве это консерватизм?
Перестройку Распутин встретил, будучи готовой, под ключ, совестью нации — минимально советский для советского писателя, озабоченный, как бы пародийно в наших условиях это ни звучало, духовными и нравственными исканиями, человек того типа, который в те годы на вопрос «Верите ли вы в Бога?» обязательно отвечал, что «верит в Бога в человеке». В любой восточноевропейской стране такой писатель стал бы после крушения коммунизма бесспорным национальным классиком.
Но у нас все не так; советская литература рухнула раньше Советского Союза, по всем формальным признакам она еще в 1986-87 годах стала двухпартийной, но это была очень странная двухпартийность, когда каждая партия существует исходя из того, что второй партии нет, ее можно не замечать, игнорировать, жить без нее. Та партия, к которой с началом перестройки присоединился и Распутин, быстро проиграла — круг «Нашего современника» к 1990 году превратился в писательский аналог доронинского МХАТа, в который никто не ходит, никто не пишет рецензий, никто его не замечает. В некрологах, я думаю, многие вспомнят, как в 1989 году на первом Съезде народных депутатов СССР Распутин, процитировав (впервые с кремлевской трибуны!) Столыпина про великие потрясения и великую Россию, сказал, что России стоило бы выйти из СССР, чтобы не делить общую судьбу с остальными республиками и, в том числе, не кормить их (авторы лозунга про «кормить Кавказ» тогда еще ходили в школу). Это помнят многие, но не все помнят, что спустя полтора года, когда очередной съезд Союза писателей РСФСР заседал в Театре Советской армии, потому что другой площадки уже не нашлось, Распутин на этом съезде сказал, что демократы у России украли все, даже имя, имея в виду, что в РСФСР к власти уже пришел Борис Ельцин, и в его России места для Распутина и его товарищей по литературе уже просто не было.
Единственный раз мы виделись в 2001 году в Калининграде, я брал у него интервью, в котором самый интересный для меня вопрос был связан с сюжетом рассказа «Век живи — век люби», когда родители героя уезжают в отпуск в Калининград. Мне было интересно, почем именно в Калининград, а Распутин не помнил, и, видя мое огорчение, он робко предположил, что, наверное, хотел назвать самое дальнее от Иркутска место. К нам в Калининград его привозил какой-то московский патриотический бизнесмен, этот типаж был тогда в новинку, зато когда они расцветут, Распутин будет им нужен — я помню его и защитником Сталина в проекте «Имя Россия», и подписантом самых яростных антимайдановских писем интеллигенции в прошлом году. После двадцати лет забвения Валентин Распутин оказался востребован именно как герой той культуры, которая сегодня ассоциируется с именем министра Мединского. Я уверен, что в эти дни многие выскажутся в том духе, что умер самый главный писатель той части общества, которую в переводе на украинский язык можно назвать ватной.
И это отвратительно, конечно. Никто никого не имеет права исключать ни из писателей, ни из русских. Россия у нас одна, народ один, и у него одна литература, в которой есть все — даже те, кто кому-то не нравится. Сейчас умер выдающийся, один из, может быть, десяти самых-самых, русский писатель второй половины ХХ века. Те двадцать пять лет, которые мы уже прожили без него — это не его вина, а наша. Попытка строить Россию так, чтобы в ней не было места Распутину, неизбежно обернулась Россией, в которой нет места опере «Тангейзер» и фильму «Левиафан». Мы когда-нибудь научимся жить так, чтобы места хватало всем. Жалко, что это будет уже без Распутина.
«Господи, поверь в нас: мы одиноки», — это из рассказа про заболевшую дочку. Дочка погибла в 2006 году в авиакатастрофе.
Здесь уже ничего не спасти господь жги
Выводы после просмотра видео очень простые- Рашка спятила окончательно и её лечение начинать уже поздно. Проще закопать)
Это уже делается совместными усилиями ведущих игроков и «закулисы».
Фельдмаршалу Бурхарду-Христофу Миниху, приписывают следующие слова, сказанные еще три века назад: «Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует».
Миних был человеком умным образованным и наблюдательным, он заметил то, что замечают немногие: такое государственное образование как Российская Империя не может существовать в принципе. Но – существует!
Разумеется, Господь Бог тут не замешан. Россия была создана Мировой Закулисой, и, хотя не управляется ею напрямую, но опекается, ежечасно и ежеминутно, потому что без такой опеки, Россия очень быстро придет в упадок, развалится и прекратит свое существование. Точно так же как до нее исчезли все страны, когда-то располагающиеся на этой территории: Скифия, Азиатская Сарматия, Хазария, Белая и Синяя орды…
Закулиса создала в XVIII веке Россию с одной-единственной целью, чтобы соседним народам жизнь медом не казалась.
Я знаю, многие прочитав мои предыдущие очерки решили, что главная задача Мировой Закулисы – это забота о благополучии человечества. Это – не так. Задача Мировой Закулисы – это обеспечить поступательное развитие и сохранение человеческой цивилизации. А эта задача – прямо противоречит заботе о благополучии. Либо развитие и сохранение, либо благополучие. Третьего не дано.
Чтобы подобное не повторилось, в мире должны быть дестабилизирующие элементы, предотвращающие наступление всеобщего беспричинного благополучия. Такие элементы разбросаны по территории всего земного шара и работают локально. Но существует и центр дестабилизации, работающий на весь мир. Это – Россия.
Я сейчас не буду объяснять, как и почему, сделаю это потом в отдельных очерках, а пока что примите на веру, что территория от Черного моря до южного Урала, и дальше, на север, обладает некоторыми специфическими особенностями, которые делают ее идеальной для размещения здесь центра дестабилизации.
Именно отсюда, из этого региона, на мир всегда обрушивались беды, будь то эпидемии чумы или набеги Гуннов, Хазар, Чингисхана, Тамерлана, Турок, Румянцева с Суворовым, да Жукова с Павловским. Именно здесь Мировой Закулисой создавались государства, квазигосударства и прочие подобные образования, главной и порой единственной целью которых было выполнять две функции: испускать угрозу, держащую в напряжении весь мир и служить отрицательным примером, вызывающим брезгливость и наглядно показывающим, к чему не надо стремиться (Вроде того, как это описано в рассказе Саймака «Дурной пример»). На этой территории появлялось, сменяя друг друга, огромное количество больших, очень могущественных государств. Но ни одно из них не оставило в человеческой памяти ничего, кроме своего названия, не внесло в человеческую цивилизацию никакого вклада. Та же судьба ждет и Россию.
Российская империя была создана Мировой Закулисой в XVIIIвеке, чтобы сменить ордынские и османские центры дестабилизации, которые к тому времени стали нормальными странами и перестали выполнять свои дестабилизирующие функции. Их отключили от Мировой Зауулисы (после чего сразу начался их упадок), а вот Россию внось создали и подключили. Вышло неплохо, но ненадолго.
Я не буду сейчас вдаваться в причины, как и почему все так получилось, это надо рассказывать подробно, и потом как-нибудь я посвящу этому отдельные очерки. Скажу только, что в середине XXвека Российская империя (тогда она называлась СССР) самопроизвольно отключилась от Мировой Закулисы и для решения собственных задач начала создавать собственные центры дестабилизации. Именно СССР создал волну кризисов в латинской Америке и волну исламского терроризма, захлестнувшую мир.
Беда в том, что вот эти «собственные центры дестабилизации», которые начал плодить СССР – было невозможно контролировать.
Мировая Закулиса вряд ли будет предпринимать еще одну попытку реинкарнировать Россию после того, как она будет ликвидирована, все попытки ее реанимации – исчерпаны.
Сейчас у руководства России – отсутствует «Мандат Бога» на управление страной.
Я сейчас не буду расписывать, что это такое, обещаю сделать это позже. Термин «Мандат Бога» сложился исторически, когда люди еще считали, что любая власть проистекает от Бога. Конечно Бог тут не при чем, Мандат Бога – это своеобразный «допуск», подключающий обычного смертного человека (пусть и «Ведомого») к Мировой Заулисе и позволяющий нам через его волю вершить судьбами целых народов.
Демократические общества, там, где управление страной – строго коллегиальное, не нуждаются в Мандате Бога, он принадлежит народу страны по умолчанию. Но попытка осуществить диктатуру или любое другое самодержавие, не имея такого Мандата является страшным преступлением против Мироздания. Возмездие всегда следует незамедлительно, и бывает очень страшным, порой не только для этой персоны, но и для всей страны.
Отзыв «Мандата Бога» является чрезвычайной, самой крайней степенью наказания со стороны Мировой Закулисы и применяется невероятно редко. Достаточно сказать, что даже Гитлер сохранял этот Мандат до самой своей гибели. А самый последний случай, когда эта мера была применена в Европе – случился аж семь столетий назад, во Франции, когда Мандат Бога был отозван сразу у старшей и младшей ветвей династии Капетингов. Тогда это закончилось столетней войной и гибелью 70% населения Франции. Франция вообще прекратила бы свое существование вовсе, если бы не явилась Праведница – Жанна Д’Арк. Но Праведники, увы, приходят еще реже, чем отзывается Мандат Бога.
Я не знаю, явится ли Праведник, чтобы спасти Россию, но я бы очень советовал тем, кто сейчас живет между Смоленском и Иртышем заблаговременно перебраться в какие-нибудь другие края, пока еще есть такая возможность. По древней традиции, которая существовала еще до Содома и Гоморы, каждому «не согласному», живущему на этой территории будет послан шанс и предоставлены средства и возможности, чтобы покинуть ее. А вот захочет ли он увидеть этот шанс и воспользоваться им – зависит только от него самого.