иконы матери марии скобцовой
Мать Мария, Mère Marie
В поисках последней вышивки матери Марии (Скобцовой)
Знаменитая монахиня-мученица мать Мария Скобцова за несколько недель до гибели в немецком концлагере Равенсбрюк в 1945 г. стала вышивать очень необычную икону — Божию Матерь, обнимающую Младенца Христа, уже распятого на кресте. Она и раньше делала вышивки, которые обменивала на хлеб или дарила. Теперь же, как ни просили соузницы у матушки эту икону, когда она будет закончена, она никому не хотела ее отдавать. «Вернемся в Париж, — говорила она, — я ее даром отдам, подарю, но не здесь. Если я успею ее закончить, она мне поможет выйти живой отсюда, а не успею — значит, умру». Она не успела ее закончить, вспоминает ее подруга Е. А. Новикова, так как вскоре занемогла и лежала неподвижно целыми днями.
А 30 марта 1945 г. мать Мария была «отобрана» и увезена в газовую камеру, где и погибла. Как известно, палачи отбирали у своих жертв всё, с матери Марии сорвали очки — в газовую камеру несчастные вступали голыми.
В первых числах апреля лагерь был освобожден советской армией. Что же стало с вышивкой? Неужели и она пропала бесследно? А что, если мать Мария все-таки успела ее кому-то вручить?
Хочется вкратце рассказать об истории ее возникновения и о ее дальнейшей судьбе.
В 1931 г., за год до пострига, будущая мать Мария во время очередной миссионерской поездки по русскому рассеянию Франции посетила Тулузу и зашла в Католический институт, где строилась церковь. Ее внимание привлекла огромная — 90 кв. метров — фреска художника Марселя Ленуара, о которой велись горячие споры. Она изображает «Божию Матерь во славе».
Что же смутило жителей Тулузы, большая часть которых позировала Ленуару? Пресвятая Дева держит в руках не сидящего Младенца, а распластанно-го, с простертыми ручонками, не благословляющими, а с открытыми ладонями. За телом Младенца, исполненным в очень бледных, мертвых тонах, еле-еле на-чертана вертикальная перекладина креста.
Фреска настолько заинтересовала мать Марию, что она тотчас написала стихотворение-памятку «Марсель Ленуар», чтобы одновременно запомнить ее композицию и богословски осмыслить ее замысел.
Дева-Мария сидит в высоком кресле,
У нее в руках распластан Тот,
Тень Кого, как крестный символ зыбкий.
Что теперь апостолам родней?
Твой ли крест иль меч двоякоострый?
Итак, в 1931 г. происходит интересная встреча между французским худож-ником, ищущим нового выражения Боговоплощения, связанного с идеей «Агнца, закланного до сотворения мира», и русской художницей и поэтессой, для которой так знаменателен тот факт, что Дева Мария, говоря Архангелу Гавриилу свое fiat, одновременно принимает радость материнства и горе «двоякоострого меча». Она знает, что младенец принесет себя в жертву.
Проходят 14 лет, и мать Мария повторяет графически и жизненно тот же fiat: Божья Матерь обнимает само страдание во искупление грехов, раба Божья Мария отдает свою жизнь за гонимый народ Израиля, совершая предельно-жертвенное «Подражание Божией Матери».
Но вернемся к вышивке. К счастью, мы знаем, как она выглядит. Спасшаяся Новикова описала ее, и художница С. А. Раевская-Оцуп под руководством сестры Иоанны Рейтлингер, хорошо знавшей стиль икон матери Марии, написала икону по мотивам вышивки.
Эта икона сегодня находится в монастыре Знаменской иконы Божией Мате-ри в Марсена, в горах Центрального Массива. Монахини этого прекрасного скита чтут ее как святыню. Им удалось отреставрировать и другие вышивки и иконы матери Марии.
А что если настоящая вышивка еще существует и кто-нибудь ее сохранил, даже не подозревая о ее духовной ценности? Ведь это не просто вышитый, пусть даже не оконченный, кусок материала, а святыня, окрашенная кровью мученицы.
Кто знает, может быть, кто-нибудь в Польше, в Германии, в России видел столь необычную икону и откликнется. И тогда она будет возложена на аналой, где мы сможем к ней приложиться.
Мать Мария (Скобцова): как богемная дива стала монахиней, в честь которой теперь названа улица в Париже
Приблизительное время чтения: 15 мин.
Что на самом деле случилось в женском концлагере Равенсбрюк весной 1945-го, теперь уже не узнать. Есть свидетельство, что монахиня Мария (Скобцова) обменялась одеждой с арестантским номером с советской девушкой из группы смертников. Документальных подтверждений этому нет. Но факт остается фактом: 30 марта 1945 года преподобномученица Мария была казнена в газовой камере.
«Если ты явишься в гестапо, его отпустят»
А ведь была возможность спастись: когда гестаповцы пришли за ее сыном, матери Марии в Париже не было. Но как только ей сообщили, что Юра арестован, но его могут отпустить в обмен на нее, активную участницу французского Сопротивления, она немедленно вернулась в город. Сын — это все, что у нее осталось. Дочка Настенька умерла еще в 1926-м. Старшая, Гаяна, по совету Алексея Толстого вернулась в Россию, заболела тифом и в 1936-м тоже умерла…
Еще после смерти младшей дочери мать Мария писала: «Я увидала перед собой другую дорогу и новый смысл жизни: — быть матерью всех, всех, кто нуждается в материнской помощи, охране, защите. »
А тут родной сын! Она, не раздумывая, явилась к немцам. Но те не отпустили ни ее, ни Юру. Последний раз они встретились в пересыльном лагере Компьень.
Свидетельница этой встречи И. Н. Вебстер вспоминала: «С востока падал какой-то золотистый свет на окно, в раме которого стояла мать Мария в черном, монашеском, лицо ее светилось, и выражение на лице такое, какого не опишешь, не все лица даже раз в жизни преображаются так. Снаружи, под окном, стоял юноша, тонкий, высокий, с золотыми волосами и прекрасным, чистым, прозрачным лицом, на фоне восходящего солнца. И мать и сын были окружены золотыми лучами… Они тихо говорили. Мир не существовал для них. Наконец она нагнулась, коснулась устами его бледного лба. Ни мать, ни сын не знали, что это их последняя встреча в этом мире. Долго она после стояла уже одна у окна и смотрела вдаль. Слезы медленно текли по ее щекам».
Мать Мария так и не узнала, что перед отправкой в Дору-Миттельбау — филиал концлагеря Бухенвальд, один из самых тяжелых по режиму лагерей Германии, — ее Юре, 23-летнему иподиакону Георгию Скобцову, предложили вступить в армию Власова. Но он категорически отказался, и в феврале 1944 года умер в концлагере от заражения крови.
Время исканий
Ее жизнь до принятия монашества напоминала запутанный квест или пеструю мозаику в стиле модерн. Потомственная дворянка Елизавета, по второму мужу Скобцова, родилась в Риге, детство провела у Черного моря, где ее отец, Юрий Пиленко, унаследовав имение под Анапой, занялся промышленным виноделием, а в 1905 году, переехав с семьей в Крым, стал директором Никитского ботанического сада. Через год, увлекшись реформаторскими идеями Столыпина, он совсем было решил стать сотрудником Главного управления землеустройства и земледелия и перевезти семейство в Петербург, но внезапно умер от болезни почек.
Его вдова с детьми все-таки перебрались в столицу. Елизавета поступила на философское отделение историко-филологического факультета Высших Бестужевских курсов, познакомилась с Блоком, вышла замуж за завсегдатая столичных литературных салонов Дмитрия Кузьмина-Караваева и закрутилась в вихре богемной жизни. Круг ее общения — Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Лозинский, Волошин, Алексей Толстой, Вячеслав Иванов. Она и сама, как все вокруг, писала стихи и даже выпускала сборники.
А потом началась чехарда войн и революций, и Лиза из богемной дивы превратилась в пламенного борца за справедливость. Она успела развестись, уехать из Петербурга в Анапу, у нее уже была дочь, но это не помешало ей броситься в самую гущу политической борьбы: в марте 1917-го она вступила в партию эсеров. А в 1918 году даже ненадолго стала анапским городским головой, а потом — комиссаром по здравоохранению и народному образованию. Пыталась защищать людей от грабежей и террора, а культурные ценности от разграбления. За это комиссарство белые потом ее арестовали и чуть было не казнили — спасло заступничество Максимилиана Волошина, Алексея Толстого и Веры Инбер.
А потом Лиза вышла замуж за судью, который выносил ей приговор, и стала Скобцовой. В общем, не судьба, а настоящий киносценарий.
Изгнание
Метания и скитания Елизаветы Юрьевны закончились предсказуемо — эмиграцией. Грузия, Константинополь, Сербия, Париж… Там, в «столице мира», никому не было дела до ее поэтических талантов, приходилось публиковать в газетах объявления вроде: «Чищу, мою, дезинфицирую стены, тюфяки, полы, вывожу тараканов и других паразитов». И действительно ходить по квартирам и выводить там клопов. А еще Елизавета шила, расписывала ткани, делала кукол, освоила плотницкое и малярное ремесла, доила коров, печатала на машинке. И параллельно публиковалась в эмигрантских журналах, участвовала в собраниях христианской молодежи и посещала богословские курсы. Познакомилась с виднейшими русскими религиозными философами и богословами — Николаем Бердяевым, Георгием Федотовым, Константином Мочульским, Ильей Фондаминским, а духовным отцом ее стал протоиерей Сергий Булгаков.
Наконец, духовные поиски, желание послужить Церкви и помогать оторванным от Родины соотечественникам привели Елизавету Скобцову в Русское студенческое христианское движение — организацию, которая помогала эмигрантам. Как ее разъездной секретарь, она ездила с лекциями по всей Франции, а потом писала статьи о тяжелой жизни эмигрантов.
Однажды в небольшом шахтерском городке, выступая в рабочем бараке, Елизавета Юрьевна услышала от уставшего, раздраженного рабочего: «Лучше бы вы нам тут полы вымыли, чем доклады читать!» — и, не раздумывая, взяла тряпку и начала мыть пол. А закончив, спросила только: «Напомните, на чем мы с вами остановились?» Смущенные рабочие усадили ее за стол, принесли обед. И разговор пошел уже совсем в другом тоне: оказалось, один из шахтеров был на грани самоубийства. Елизавета отвезла его к знакомым, и он смог восстановить душевные силы и вернуться к жизни.
Постриг
После смерти младшей дочери Елизавета Юрьевна решилась на церковный развод с мужем, чтобы безраздельно отдать свою жизнь на служение ближним во славу Божию. И с благословения духовного отца и митрополита Евлогия (Георгиевского) приняла монашеский постриг с именем Мария — в честь Марии Египетской. Так закончился запутанный квест Лизы Пиленко — Кузьминой-Караваевой — Скобцовой, и началось монашество в миру.
По словам лично знавшего ее отца Бориса Старка, «ряса для нее была кожей, а не маскхалатом. Для матери Марии любовь к Богу и любовь к людям были неотделимы».
Дом на улице Лурмель
Жизнь эмигрантов в Париже в 1930-е годы — это голод, безработица и безденежье. И мать Мария создает для них в доме 77 на улице Лурмель убежище, новый тип христианской общины — полубратство, полумонастырь с церковью Покрова Пресвятой Богородицы в гараже. Там находили приют бездомные, больные, наркоманы, одинокие женщины и алкоголики, потерявшие человеческий облик калеки и бывшие пациенты домов умалишенных, которые, не зная французского, не могли даже объясниться с врачами. И все они нуждались в сочувствии, достойном уходе, лечении, нормальном питании, да просто в крыше над головой.
Продукты для своих подопечных мать Мария покупала на Центральном рынке Ле-Аль, увековеченном Эмилем Золя в романе «Чрево Парижа». Она отчаянно торговалась с продавцами, и те делали ей большие скидки, а порой и вовсе бесплатно отдавали свои нераспроданные скоропортящиеся товары. Но уходить с рынка монахиня не спешила — бродила со своей тележкой от одного кафе к другому, искала среди бродяг и нищих русских, заговаривала с ними, выслушивала их путанные, зачастую трагические истории и звала «на Лурмель».
Мама, старшая дочь и сын помогали в столовой и в церкви, которую мать Мария украсила иконами, ею самой написанными и вышитыми. Она и часовню сама расписала. И священнические облачения сама расшивала. Труда она не боялась, бралась за всё — огород, стряпню, стройку. Не замечала холода, могла сутками не есть и не спать, комфорт презирала.
Глава церковного управления в Париже митрополит Евлогий (Георгиевский) ее во всем поддерживал. Вместе со священником Димитрием Клепининым и Петром Лопухиным они создали там же, на улице Лурмель, благотворительное и просветительское объединение «Православное дело», открыли два общежития для бедных, приходскую школу, миссионерские и лекторские курсы, курсы псаломщиков. А в пригороде Парижа устроили дом отдыха для выздоравливающих туберкулезных больных. Начал выходить журнал «Православное дело», и мать Мария в нем активно публиковалась.
В Париже ее хорошо знали — она была яркая и странная. На свою одежду — пыльный подрясник в пятнах и стоптанные мужские башмаки — внимания не обращала, может быть, из-за сильной близорукости. И всегда улыбалась. Появляясь где-то, она неизменно заполняла собой всё пространство: говорила напористо, убежденно, заставляя всех вокруг поверить в абсолютную необходимость того, чего она в данный момент хотела добиться. В то же время мать Мария была необычайно терпелива и доброжелательна: зла не просто не помнила — не замечала! Ее и ее близких много раз обворовывали их же подопечные, и ничего — она все быстро забывала, улыбалась и продолжала свое служение.
«Путь к Богу лежит через любовь к человеку, и другого пути нет, — писала мать Мария. — На Страшном Суде меня не спросят, успешно ли я занималась аскетическими упражнениями и сколько я положила земных и поясных поклонов, а спросят: накормила ли я голодного, одела ли голого, посетила ли больного и заключенного в тюрьме. И только это спросят».
Оккупация
В 1940 году Францию оккупировали фашисты. Снова — голод, разруха, отчаяние. Но матери Марии было не привыкать: практичная, энергичная, она позаботилась о запасах еды для обитателей приюта на улице Лурмель — заручилась документом, что ее богадельня под покровительством властей становится муниципальной столовой, и стала получать в мэрии продукты и продуктовые карточки. А главное, ее подопечные были в безопасности.
Но начались преследования евреев. Мать Мария высказала свою позицию решительно и твердо: «Нет еврейского вопроса, есть христианский вопрос. Неужели вам непонятно, что борьба идет против христианства. Теперь наступило время исповедничества».
И приют на улице Лурмель стал убежищем для евреев, беглых советских военнопленных и французских антифашистов. Их здесь укрывали, делали фальшивые документы, ложные свидетельства о крещении, помогали перебраться в «свободную зону», устраивали детей, родителей которых схватили во время облав. Мать Мария наладила тесную связь с французским Сопротивлением. Сочувствующие «Православному делу» составляли списки заключенных — русских и евреев, — и переправляли им письма и посылки.
В ночь с 4 на 5 июля 1942 года во Франции арестовали 13 тысяч евреев. Их свезли на зимний велодром рядом с улицей Лурмель. Благодаря монашескому одеянию, матери Марии удалось пробраться туда. Она провела там три дня, утешая подругу-еврейку, помогая добровольцам из Красного Креста оказывать помощь больным, поддерживая взрослых и детей, распределяя провизию. И сумела спасти четверых детей, спрятав их в ящики для мусора — делом подтвердив свои слова: «Я думаю, что человек может отказываться от любых из своих прав, но абсолютно не смеет отказываться от своего ближнего».
В концлагере
Зимой 1943-го, когда арестовали ее сына, в приют на улице Лурмель явился гестаповец, отлично осведомленный о связи «Православного дела» с Сопротивлением, долго допрашивал мать Марию, велел собираться, а ее маме, Софии Борисовне, бросил упрек: «Вы дурно воспитывали вашу дочь, она только жидам помогает!» Но та спокойно ответила: «Моя дочь настоящая христианка, и для нее нет ни эллина, ни иудея, а есть несчастный человек. Если бы и вам грозила беда, она и вам помогла». И мать Мария улыбнулась: «Пожалуй, помогла бы». Немец решил, что они над ним издаются, замахнулся на монахиню и чуть ее не ударил. Но она говорила правду.
Председательницу разгромленного фашистами «Православного дела» поместили сначала в лагерь Форт-де-Роменвиль под Парижем, потом перевели в лагерь Компьень, где она в последний раз увидела сына, и, наконец, в вагоне для перевозки скота привезли в женский концлагерь Равенсбрюк. Здесь матери Марии предстояло провести два последних года своей жизни.
Что она делала в лагерном бараке? Да то же, что до ареста: молилась, помогала слабым, поддерживала отчаявшихся, ухаживала за больными, кормила голодных. Да-да, драгоценной едой, которой было чудовищно мало, она делилась с теми, кому тяжелее. После работы и перекличек ходила в другие бараки. В одном из них помещались арестантки из Советского Союза. Узница Равенсбрюка Розан Ласкру вспоминала: «Одних отправляли работать на заводах — приходили на смену другие. Не знаю, что именно говорила им мать Мария, но она так говорила с ними, что они уходили просветленные».
А вот воспоминания племянницы Шарля де Голля, Женевьевы де Голль-Антоньоз, тоже бывшей заключенной Равенсбрюка: «На своем тюфяке она устраивала настоящие кружки, где рассказывала о русской революции, о коммунизме, о своем политическом и социальном опыте и иногда, более глубоко — о своем религиозном опыте. Мать Мария читала отрывки из Евангелия и посланий по “Настольной книге христианина”, которая уцелела у одной из соузниц во время обыска. Она толковала прочитанное в нескольких словах. Подле нее мы молились и порой пели тихим голосом. Мать Мария часто посещала блок русских девушек “солдаток”, которые принимали ее с любовью. Она с восхищением рассказывала нам о их мужестве. Быть может, в этих юных лицах она находила лицо своей дочери Гаяны, которая вышла замуж за советского студента и умерла в России».
Твердость и жизнестойкость помогали матери Марии не просто выживать в концлагере, но быть опорой для других узниц. Спокойная, выносливая, мужественная, она не раз в своей жизни встречалась со смертью и, чая воскресения мертвых, собственной смерти не страшилась.
Вот еще одно свидетельство. Узница Жаклин Пейри вспоминает: «Всякий в блоке ее хорошо знал, она хорошо ладила и с молодежью, и с пожилыми, с людьми разных политических взглядов и с людьми совершенно различных верований. Она нам рассказывала про свой общественный опыт во Франции. Мы ее расспрашивали об истории России, о ее будущем… Эти дискуссии являлись для нас выходом из нашего ада. Они помогали нам восстанавливать утраченные душевные силы, они вновь зажигали в нас пламя мысли, едва тлевшее под тяжким гнетом ужаса».
Воспоминания о матери Марии хочется цитировать еще и еще. Соланж Пейришон рассказывала: «Она никогда не бывала удрученной, никогда, Она никогда не жаловалась [. ]. Она была веселой: действительно веселой. У нас бывали переклички, которые продолжались очень долго: нас будили в три часа ночи, и нам надо было ждать под открытым небом глубокой зимой, пока все бараки не были пересчитаны. Она воспринимала все это спокойно и говорила: “Ну вот, и еще один день проделан. И завтра повторим то же самое. А потом наступит один прекрасный день, когда всему этому будет конец”».
С апреля 1943-го печи крематория Равенсбрюка работали два дня в неделю, а к 1945-му перешли на круглосуточный режим. Кажется, страшнее его дымящих труб невозможно представить себе зрелища, но мать Мария говорила: «Только здесь, над самой трубой, клубы дыма мрачны, а поднявшись ввысь, они превращаются в легкое облако, чтобы затем совсем развеяться в беспредельном пространстве. Так и души наши, оторвавшись от грешной земли, в легком неземном полете уходят в вечность для этой радостной жизни».
А между тем в нечеловеческих условиях лагеря здоровье матери Марии с каждым месяцем ухудшалось. Ноги распухли, и стоять без посторонней помощи она уже не могла. Потом не могла уже и сидеть — лежала. Но при этом умудрялась. вышивать! Одна ее вышивка 1944 года чудом сохранилась до наших дней: на ней символически изображена высадка союзников в Нормандии. Розан Ласкру рассказывает: «Она вышивала во время перекличек, почти не глядя, без рисунка [. ], “киевским” швом, Материя — это моя лагерная косынка [. ]. Краски доставала приятельница полька, работавшая по окраске эсэсовских рубашек. Нитки мы добыли из обмоток электрических проводов, разрезанных и оголенных с помощью лагерных машин Сименс. Игла была похищена в немецкой портняжной мастерской Биндера Ула, палача-мучителя. Солагерницы пронесли все это с опасностью для жизни, чтобы была создана вышивка — этот шедевр».
В 1945-м мать Мария, по словам соузниц, «уже не принадлежала царству живых»: она не вставала, почти не говорила, от истощения не могла открыть глаз. Она попросила Е. А. Новикову запомнить и передать владыке Евлогию и отцу Сергию Булгакову свое последнее послание: «Мое состояние сейчас — это то, что у меня полная покорность к страданию, и это то, что должно быть со мною, и что, если я умру, в этом я вижу благословение свыше».
Мать Мария превратилась в скелет, обтянутый кожей. Она заболела дизентерией, глаза ее гноились. Но она не просто прожила в Югендлагере целых пять недель, но и продолжала вышивать — Божию Матерь с Младенцем Христом. Нитки выменивала на хлеб. И категорически отказывалась отдавать икону после завершения работы, хотя просили многие. Говорила: «Вернемся в Париж, я ее даром отдам, подарю, но не здесь. Если я ее успею закончить, она мне поможет выйти живой отсюда, а не успею — значит умру».
Не успела. В феврале 1945-го ее вместе с немногими выжившими заключенными вернули в главный лагерь. Жить ей оставалось чуть больше месяца.
Мученичество
О последнем дне матери Марии остались воспоминания нескольких бывших узниц. Одни пишут, что ее не включили в число смертниц, но она видела панику на лицах обреченных и пыталась их успокоить, а потом просто присоединилась к ним. Другие утверждают, что мать Марию, учитывая ее состояние, с самого начала приговорили, но соглашаются, что она вполне могла добровольно занять место одной из своих несчастных соузниц. «Как бы то ни было, она сознательно принесла себя в жертву, тем самым помогая каждой из нас принять свой крест», — пишет Жаклин Пейри.
16 января 2004 года монахиня Мария (Скобцова) канонизирована Константинопольским Патриархатом как преподобномученица. Настоящая христианка, она понимала, что, спасая людей, подвергает себя смертельной опасности. Но иначе не могла. Митрополит Сурожский Антоний сказал о ней: «Она прожила в разрывающих душу и плоть противоречиях сострадания и ответственного несения своего христианского имени: любовью Любви ради, в умирании ради Жизни, в отдаче своей жизни ради правды Царствия Божия. Ее образ будет становиться светлей и светлей, ее духовное значение будет для нас все возрастать по мере того, как и мы начнем понимать последний смысл Любви воплощенной и распятой».
В 2016 году в Париже была открыта улица, названная в честь матери Марии — она примыкает к той самой улице Лурмель.
Мать Мария (Скобцова): Горячее сердце
31 марта 1945 года, накануне Пасхи, в фашистском концлагере погибла монахиня Мария (Скобцова). 1 мая 2004 года Константинопольская Православная Церковь причислила к лику святых русскую монахиню Марию (Скобцову).
«На Страшном Суде меня не спросят, успешно ли я занималась аскетическими упражнениями и сколько я положила земных и поясных поклонов, а спросят: накормила ли я голодного, одела ли голого, посетила ли больного и заключенного в тюрьме» (мать Мария).
Первые друзья
Елизавета Пиленко — таково девичье имя матери Марии (Скобцовой) — родилась 8 (20) декабря 1891года в Риге. Ее детские годы прошли в Анапе, куда после смерти деда переехала семья. В 1906 году после внезапной смерти отца семья переезжает в Петербург, где было много родных и друзей.
Одной такой дружбой Лиза гордилась долгие годы. Ей было лет пять, когда Константин Петрович Победоносцев — обер-прокурор Священного Синода — впервые увидел ее у бабушки, которая жила напротив его квартиры и с которой у них была старинная дружба. Победоносцев очень любил детей и умел, как редко кто из взрослых, понимать их. Даже, когда Лиза бывала в Анапе, ей приходили письма от старшего друга. Пока она была маленькой, письма были попроще, со временем переписка становилась серьезней и нравоучительней. В одном из писем К.П. Победоносцев писал: «Слыхал я, что ты хорошо учишься, но, друг мой, не это главное, а главное — сохранить душу высокую и чистую, способную понять все прекрасное». «Я помню, — вспоминает мать Мария — что в минуты всяческих детских неприятностей и огорчений я садилась писать Константину Петровичу, что мои письма к нему были самым искренним изложением моей детской философии… Помню, как взрослые удивлялись: зачем нужна Победоносцеву эта переписка с маленькой девочкой? У меня на это был точный ответ: потому что мы друзья».1899 г. Лиза с братом на празднике Дружба эта продолжалась лет семь. Но наступили трудные годы для России, вначале Японская война, потом события 1905 года, студенчески волнения. «В моей душе началась большая борьба. С одной стороны, отец, защищающий всю эту революционно настроенную и казавшуюся мне симпатичною молодежь, с другой стороны, в заповедном столе письма Победоносцева». И Лиза решилась: выяснить все у самого Победоносцева. Не без волнения она пришла к нему и задала один единственный вопрос — «Что есть истина?». Он, старый друг, понял, какие сомнения мучают ее и что делается в ее душе.
«Милый мой друг Лизанька! Истина в любви, конечно. Но многие думают, что истина в любви к дальнему. Любовь к дальнему — не любовь. Если бы каждый любил своего ближнего, настоящего ближнего, находящегося действительно около него, то любовь к дальнему не была бы нужна. Так и в делах: дальние и большие дела — не дела вовсе. И настоящие дела — ближние, малые, незаметные. Подвиг всегда незаметен. Подвиг не в позе, а в самопожертвовании, в скромности…», — таков был ответ Победоносцева. Но в тот момент он не удовлетворил её мятущуюся душу, многолетней дружбе пришел конец. И все же семя упало на добрую почву и дало плод, который взошел и вырос.
В Петербурге, как и во многих крупных городах России в то время зарождалось движение, которое позднее было названо Русским религиозным и интеллектуальным возрождением. Юная, прогрессивно мыслящая интеллигентка явно стремится к поискам абсолюта. В поисках себя, она начинает писать стихи и часто посещает модные салоны. В пятнадцать лет Лиза знакомится с поэтом-символистом Александром Блоком, который посвятил ей стихотворение «Когда вы стоите на моем пути…». В восемнадцать лет она выходит замуж за Дмитрия Кузьмина-Караваева, молодого юриста, который вводит ее в литературные круги. Однако, вскоре Лиза начинает понимать суетность дискуссий, которые ведутся на этих встречах.
В начале 1913 года Елизавета и Дмитрий расходятся. Богемные литературные собрания отходят на второй план, молодая женщина продолжает свой путь в поисках веры. По благословению правящего митрополита Петербургского она, — первая женщина, — посещает богословские курсы при Духовной академии, по окончании которых успешно сдает экзамены.
Градоначальница
Когда разразилась революция, Лиза примкнула к партии социал-революционеров. Идеалистические взгляды эсеров, пытавшихся соединить западную демократию с русским народничеством, в тот момент были ближе всего ее настроениям. В 1918году, в разгар гражданской войны, Лиза живет со своей матерью и дочерью Гаяной Кузьминой-Караваевой в Анапе. Как всегда, она находится в центре политических событий. В городе возникает неразбериха с властью, а жизненные проблемы остаются, поэтому, когда начинаются выборы в городскую думу, Лиза принимает в них горячее участие, и ее выбирают членом муниципального совета — ответственной за образование и медицину. Вскоре обстоятельства складываются так, что она становится городским головой. Теперь ей приходится искать выход из самых невероятных ситуаций, которые возникают в связи с трудностями гражданской войны и постоянной сменой власти. Так, при красных она, отстаивая порядок в городе, бесстрашно противостояла матросам-красноармейцам, спасая культурные ценности города. Когда же город захватили белогвардейцы, ее арестовали, обвинив в сотрудничестве с местными советами. Дело было передано в военный трибунал. К счастью, все обошлось двумя неделями домашнего ареста. На благополучный исход судебного дела во многом повлиял Даниил Ермолаевич Скобцов, видный деятель кубанского казачьего движения. Вскоре после суда Елизавета Юрьевна стала его женой.
Эмиграция
Красные активно занимали южные территории России, белое движение приходило к концу, делались еще некоторые попытки удержать Юг. Д.Е. Скобцов, продолжавший активную политическую деятельность, как член кубанского правительства, настоял на эвакуации семьи. Елизавета, ожидающая ребенка, ее мать С.Б. Пиленко и дочь Гаяна отплыли из Новороссийска по направлению к Грузии. Путешествие протекало в самых тягостных условиях. К счастью, сын Юра благополучно родился уже в Тифлисе.
Через некоторое время, продолжая трудный путь бегства, семья перебралась в Константинополь, где они воссоединились с Д.Е.Скобцовым, а затем в Сербию, где в 1922 году родилась дочь Анастасия. Дети были крещены в один день. Следуя за волной русских беженцев, в 1923 году они перебрались в Париж, ставший столицей русской эмиграциии.
Во Франции Скобцовы узнали горькую участь изгнанников, крайнюю нужду, неопределенность положения. Даниил Ермолаевич становится шофером такси. Елизавета Юрьевна, не гнушается никакой работой, найденной по объявлению в «Последних новостях»: «Чищу, мою, дезинфицирую стены, тюфяки, полы, вывожу тараканов и других паразитов, ходила по эмигрантским квартирам, выводила поколения клопов, уверяя, что это творческий подвиг», — рассказывает она.
Тогда же молодая женщина сближается с Русским студенческим христианским движением, участвует в собраниях молодежи, где много и ярко рассказывает о недавно пережитых в России грандиозных событиях, и благодаря своему юмору и дару общения, быстро находит всеобщее признание.
В 1926 году она посещает богословские курсы на Сергиевском подворье в Париже, где близко знакомится с выдающимися богословами своего времени. Ее многое связывает с Н.А.Бердяевым, Г.П.Федотовым, К.В.Мочульским и И.И.Фондаминским. К этому времени относится ее духовное сближение с о.Сергием Булгаковым, вскоре она становится его духовной дочерью.
С 1930 она — разъездной секретарь РСХД. Ей доверена работа по оказанию духовной и социальной помощи русским эмигрантам, таким же как она и ее семья, рассеянным по всей Франции. Во время своих поездок по Франции она видит русских страдающих хроническими заболеваниями, туберкулезных, спившихся, сбившихся с пути. Она посещает дома умалишенных и находит там русских, которые, не зная французского языка, не могут объясниться с врачами. Она понимает все отчетливее, что ее призвание не в чтении блестящих докладов, а в том, чтобы выслушать, утешить, оказать конкретную помощь. В этом ее диаконическое служение. После ее выступлений люди спешат поговорить с ней наедине. Случалось, что перед комнатой, где она вела разговоры, собиралась очередь, как перед исповедью. Но главное, к чему она стремится — это отдать все свои дарования Богу и людям.
Так приходит решение посвятить себя Богу через монашество. Ее желание наталкивается на многочисленные препятствия. Для многих православных прошлое Елизаветы Юрьевны, ее политические убеждения, и, особенно, два ее неудавшихся замужества, несовместимы с вхождением в монашескую жизнь. Другие, как Н.А.Бердяев, опасались, что монашеское облачение будет скорее препятствием для осуществления ее собственного призвания. Но митрополит Евлогий (Георгиевский), глава православных русских приходов в Западной Европе, благосклонно принял желание Елизаветы. Он находит и каноническое разрешение: номоканон, признавая и применяя 22-ю и 17-ю новеллы императора Юстиниана допускает развод, если один из супругов жаждет вступить в монашескую жизнь. Чин пострига произошел 16 марта 1932 года на Сергиевском подворье в Париже, митрополит Евлогий напутствовал ее: «Нарекаю тебя в честь Марии Египетской: как та ушла в пустыню к диким зверям, так и тебя посылаю я в мир к людям, часто злым и грубым, в пустыню человеческих сердец».
Икона прп. Марии Египетской, написанная матерью Марией перед постригом
с отцом Сергием Булгаковым
Монашество в миру
Лето после пострига мать Мария проводит в разъездах по православным женским монастырям в независимой в то время Прибалтике. Она возвращается из этого путешествия, убежденная в несоответствии традиционных форм монашества современной исторической ситуации. Ей они кажутся устаревшими, более того, зараженными духом «буржуазности» — антиподом истинного монашеского призвания.
Слова евангельской притчи о Страшном Суде мать Мария принимает буквально: «Пустите за ваши стены беспризорных воришек, разбейте ваш прекрасный уставной уклад вихрями внешней жизни, унизьтесь, опустошитесь, умалитесь, — и как бы вы не умалялись, как бы ни опустошались, — разве это может сравниться с умалением, с самоуничижением Христа. Примите обет нестяжания во всей его опустошающей суровости, сожгите всякий уют, даже монастырский, сожгите ваше сердце так, чтобы оно отказалось от уюта, тогда скажите: «Готово мое сердце, готово».
Дом, открытый для всех
Начало 30-х годов ознаменовалось во Франции суровым экономическим кризисом. Безработица среди русских эмигрантов приняла размеры настоящего бедствия. Мать Мария решила открыть дом, где будет принят как брат и сестра всякий, кем бы он ни был, пока остается еще хоть немного места. Денег на это начинание у нее не было, но беспредельная вера в помощь Божию окрыляла ее. Благодаря поддержке англиканских друзей, она сняла дом на Вилла де Сакс в Париже. Но очень быстро в нем становиться слишком тесно, и она перебирается в большой полуразрушенный дом на улице Лурмель в XV округе Парижа.
Энергичная монахиня с широкой улыбкой, несколько небрежно одетая в подрясник со следами краски, готовая прийти на помощь любому, кто ее позовет, она быстро становится известной. Среди насельников Лурмель две-три монахини; повар — мастер на все руки; несколько семей, не имеющие средств к существованию; душевнобольные, которых когда-то выручила мать Мария из психиатрических лечебниц. Здесь же находят приют и утешение безработные, правонарушители, бездомные, молодые женщины легкого поведения, наркоманы.
Вместе с матерью Марией, разделяя все тяготы повседневных забот, трудятся члены ее семейства: мама — Софья Борисовна, сын Юрий и дочь Гаяна; они помогают ей и в столовой и в церкви, которая была переделана из старого гаража. Церковь была украшена иконам, написанными и вышитыми самой матерью Марией, она прекрасно владела искусством древнего лицевого шитья. В церкви на Лурмель богослужения и требы совершались назначенным приходским священником, это были последовательно сменявшие друг друга отцы: Евфимий (Вендт), Лев Жилле, Киприан (Керн) и Дмитрий Клепинин.
Мать Мария с большой любовью расписала часовню, но в службах участвовала не регулярно. Безмерное количество неотложных дел отвлекало ее. Она сама закупала продукты, для чего отправлялась на рассвете пешком с большим мешком на спине и неизменной тележкой через весь Париж на центральный рынок (Чрево Парижа). Продавцы, знавшие эту странную монахиню, отдавали ей по низким ценам, а зачастую и бесплатно, остатки некоторых не распроданных и скоропортящихся продуктов. Случалось, она всю ночь проводила вокруг центрального рынка, переходя из одного кафе в другое, где, облокотившись о стойку, дремали бродяги. Она быстро распознавала русских, говорила с ними, приглашала их «на Лурмель» чтобы попытаться разрешить их трудности.
Среди всех своих забот мать Мария находит время писать статьи на волнующие ее темы, она опять начала сочинять стихи, и, по примеру героев Достоевского, любит пообсуждать богословские и философские проблемы, часто до глубокой ночи. Религиозно-философская академия, основанная Н.А.Бердяевым, собирается в столовой ее дома на Лурмель, и мать Мария выступает с докладами и принимает самое горячее участие в дискуссиях.
Плащаница Господня. Деталь, 1939 г.
Вспоминает близкий друг матери Марии К.В. Мочульский: «Мать все умеет делать: столярничать, плотничать, малярничать, шить, вышивать, вязать, рисовать, писать иконы, мыть полы, стучать на машинке, стряпать обед, набивать тюфяки, доить коров, полоть огород. Она любит физический труд и презирает белоручек. Еще одна черта: она не признает законов природы, не понимает, что такое холод, по суткам может не есть, не спать, отрицает болезнь и усталость, любит опасность, не знает страха и ненавидит всяческий комфорт — материальный и духовный».
В 1935 году, при активной поддержке друзей-единомышленников, она основывает объединение «Православное дело». Почетным председателем объединения становится митрополит Евлогий. «Православное дело» разворачивает обширную социальную деятельность: создает два общежития для бедных; дом для выздоравливающих туберкулезных больных в Нуази-ле-Гран; на улице Лурмель открывает приходскую школу, курсы псаломщиков, а также миссионерские и лекторские курсы; издает одноименный журнал.
Сопротивление
Вторая мировая война в Европе разразилась в 1939, после поражения 1940 года наступила немецкая оккупация. Тяжелые времена, наступивший голод — не застали мать Марию врасплох. С практической хваткой, в которой сказывается опыт прошлого, она не только организует запасы питания, но и устанавливает контакт с мэрией ХV округа, которая берет под свое покровительство дом на улице Лурмель, объявляя его муниципальной столовой, выдает матери Марии продуктовые карточки и сами продукты.
Вскоре начинаются гонения на евреев. Мать Мария ни секунды не сомневается в том, как надо действовать. Она давно предчувствовала опасность гитлеровской идеологии. Теперь она делится с Мочульским: «Нет еврейского вопроса, есть христианский вопрос. Неужели вам непонятно, что борьба идет против христианства?… Теперь наступило время исповедничества».
Дом на Лурмель быстро становиться известен как убежище. Там скрывают тех, кому угрожает опасность, для них получают поддельные документы, их переводят в «свободную зону». Мать Мария тесно связана с Сопротивлением. Друзья «Православного дела» составляют список заключенных русских и евреев и организуют пересылку писем и посылок. Отец Дмитрий выдает свидетельства о крещении тем, кто просит. Тем временем ужасы немецкой оккупации продолжаются: в ночь с 4 на 5 июля 1942 года арестованы 13 тысяч евреев и доставлены на зимний велодром, в двух шагах от Лурмель. Мать Мария проникает туда и проводит три дня, утешая подругу-еврейку и помогая добровольцам Красного Креста оказывать помощь больным. В этих невероятных условиях она бесстрашно спасает троих детей, пряча их в ящике для мусора.
8 февраля 1943 гестапо совершило налет на Лурмель и арестовало Юру Скобцова (сына матери Марии, который несмотря на свои 20 лет также активно участвовал в Сопротивлении), отца Дмитрия Клепинина и еще нескольких человек. Матери Марии, которой в то время не было в Париже, дали знать, что ее сын будет освобожден, если она сама явится в гестапо. Когда она пришла туда, ее тотчас арестовали, никого не освободив. По рассказам С.Б. Пиленко, гестаповец Гофман крикнул ей: «Вы дурно воспитали Вашу дочь, она только жидам помогает!», на что Софья Борисовна ответила: «Это неправда, моя дочь настоящая христианка, и для нее нет «ни эллина, ни иудея», а есть человек. Она туберкулезным и сумасшедшим и всяким несчастным помогала. Если бы и Вам грозила беда, то и Вам помогла бы». Мать Мария улыбнулась и сказала: «Пожалуй, помогла бы».
После длительных допросов вся группа была доставлена в форт Романвиль, затем в этапный лагерь Компьен, где мать Мария смогла последний раз увидеть своего сына. Сохранились воспоминания ее соузницы И.Н.Вебстер, невольной свидетельницы этой встречи: «Наутро, часов в пять, я вышла из своей конюшни и, проходя коридором, окна которого выходили на восток, вдруг застыла на месте в неописуемом восхищении от того что увидела. Светало, с востока падал какой-то золотистый свет на окно, в раме которого стояла мать Мария. Вся в черном, монашеском, лицо ее светилось, и выражение на лице такое, какого не опишешь, не все люди даже раз в жизни преображаются так. Снаружи под окном, стоял юноша, тонкий, высокий, с золотыми волосами и прекрасным чистым прозрачным лицом. На фоне восходящего солнца и матъ, и сын были окружены золотыми лучами… Ни мать, ни сын не знали, что это их последняя встреча в этом мире». Из Компьена мужчин отправили в Бухенвальд, а мать Марию в женский лагерь Равенсбрюк.
8 февраля 1944, в концлагере Дора скончался отец Дмитрий. Что стало с Юрой Скобцовым, неизвестно, по всей вероятности, он погиб в газовой камере.
О поведении матери Марии в заключении сохранилось множество свидетельств соузниц, среди которых наиболее яркое принадлежит племяннице Шарля де Голля, Женевьеве де Голль-Антоньоз: «На своем тюфяке она устраивала настоящие кружки, где рассказывала о русской революции, о коммунизме, о своем политическом и социальном опыте и иногда, более глубоко – о своем религиозном опыте. Мать Мария читала отрывки из Евангелия и Посланий по ‘Настольной книге христианина’, которая уцелела у одной из соузниц во время обыска. Она толковала прочитанное в нескольких словах. Подле нее мы молились и порой пели тихим голосом. Мать Мария часто посещала блок русских девушек «солдаток», которые принимали ее с любовью. Она с восхищением рассказывала нам о их мужестве. Быть может, в этих юных лицах она находила лицо своей дочери Гаяны, которая вышла замуж за советского студента и умерла в России».
Одаренная исключительной жизнестойкостью и непоколебимой верой,
 |
| Платок, вышитый в лагере «Высадка Союзников», 1944 г. |
Мать Мария обладала многими качествами, помогающими выжить даже в ужасных условиях концлагеря. «Всякий в блоке ее хорошо знал, — вспоминает одна из ее приятельниц Жаклин Пейри, — она хорошо ладила и с молодежью и с пожилыми, с людьми разных политических взлядов и с людьми совершенно различных верований. Она нам расказывала про свой общественный опыт во Франции. Мы ее расспрашивали об истории России, о ее будущем… Эти дискуссии являлись для нас выходом из нашего ада. Они помогали нам восстанавливать утраченные душевные силы, они вновь зажигали в нас пламя мысли, едва тлевшее под тяжким гнетом ужаса».
Наступает весна 1945 года. Эти последние месяцы перед освобождением были очень мучительны. Мать Мария просит одну из соузниц, Е.А.Новикову, запомнить и передать свое последнее послание митрополиту Евлогию и отцу Сергию Булгакову: «Мое состояние сейчас – это то, что у меня полная покорность к страданию, и это то, что должно быть со мною, и что если я умру, в этом я вижу благословение свыше».
Реконструкция иконы, над которой мать Мария работала в лагере Равенсбрюк
Она, столько раз утешавшая других, теперь умолкает. Трудно сказать что-то определенное о кончине матери Марии. Разделенная со своими товарищами по заключению, она была переведена в Югендлагерь и стала жертвой последнего отбора. 30 марта, в Великую Пятницу, мать Мария была отобрана комендантом Шварцгубером «налево» — в группу смертников, среди тех, кто не мог уже передвигаться. По другим свидетельствам, она сама вступила в группу отобранных, и тем самым добровольно пошла на мученичество.
Мать Мария погибает 31 марта 1945 года. Предчувствуя это, она еще в 1938 году пишет:
«От хвороста тянет дымок, огонь показался у ног,
И громче напев погребальный. И мгла не мертва, не пуста,
И в ней начертанье креста — конец мой, конец огнепальный!»
Митрополит Антоний Сурожский в своем Слове о матери Марии сказал: «мать Мария, подобно древнему, многострадальному Иову, не поддалась соблазну «приписать безумие Богу». Она прожила в разрывающих душу и плоть противоречиях сострадания и ответственного несения своего христианского имени: любовью Любви ради, в умирании ради Жизни, в отдаче своей жизни ради правды Царствия Божия. Ее образ будет становиться светлей и светлей, ее духовное значение будет для нас все возрастать по мере того, как и мы начнем понимать последний смысл Любви воплощенной и распятой».
Автор выражает глубочайшую признательность Елене Аржаковской-Клепининой и Татьяне Викторовой, бескорыстно предоставивших материалы, без которых написание этой статьи было бы невозможно.
Иллюстрации к статье взяты с сайта, посвященного матери Марии
За други своя…
Не секрет, что личность матери Марии (Скобцовой) вызывает серьезные дискуссии. В частности, вполне обоснованной критике подвергаются ее публицистические высказывания о монашестве, весьма спорными являются ее богословские мнения. Как в связи с этим относиться к ее канонизации Вселенским Патриархатом?
За комментарием мы обратились к ректору ПСТГУ члену Синодальной комиссии по канонизации святых протоиерею Владимиру ВОРОБЬЕВУ.
– Святые, канонизированные в одной Поместной Православной Церкви, являются святыми всей Церкви. Поэтому пока у нас есть единство с Вселенским Патриархатом, пока между нашими Церквами есть евхаристическое общение, святые, канонизированные Вселенским Патриархатом, являются и нашими святыми. Пока святой не канонизирован, могли быть сомнения, но после канонизации сомнения должны быть отложены в сторону. Когда какого-то человека хотят рукоположить во священника или в епископа, мы тоже можем выражать свои сомнения – хорошим ли он будет епископом или священником, сможет ли он исполнять свое служение. Но если он рукоположен, то мы должны подойти под благословение, потому что Церковь его рукоположила. Канонизация святого – это деяние церковного соборного разума, и мы не можем ставить под сомнение благодатную силу этого деяния. Это принцип нашего церковного единства. Так что не следует говорить: мать Мария там канонизирована, а у нас не канонизирована. Если были сомнения, можно сказать по-другому: мы сомневались в возможности канонизации, но теперь мы должны ее признать.
Что же касается сомнительных с богословской точки зрения высказываний матери Марии, то в документах нашей Комиссии по канонизации существует текст, который говорит, что причисление к лику новомучеников не означает канонизации литературного, эпистолярного или другого их наследия. Канонизация новомученика не значит, что все, что человек написал в своей жизни, – это творение святого отца. Это канонизация не за жизненный подвиг, а за подвиг в смерти, подвиг, который венчал жизнь человека. Мать Мария исполнила заповедь Христову: «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15, 13). Именно это мы считаем основанием для ее канонизации, а не ее богословие.
Вообще, мне кажется, неправильно воспринимать канонизацию как какой-то окончательный суд о человеке, такой «билет в Царство Небесное». Кто мы такие, чтобы судить? Наша задача значительно проще. Мы хотим послужить Церкви, прославляя новых святых. Есть огромное множество людей, которые совершили подвиги исповедания веры, подвиги любви к Богу и ближним. Из них мы выбираем наиболее яркие примеры, чтобы Церковь смотрела на них и видела в них некий образ подвига и веры. Вот что такое канонизация. Это свидетельство наше здесь на земле о тех подвигах, которые совершили люди, или о тех чудесах, которыми Господь их прославляет, или о том учении, которое Церковью было принято, которое утвердило веру в народе Божием, и так далее. Именно в этом смысле мы причисляем тех или иных людей к лику святых и именуем их учителями, строителями Церкви, святителями, мучениками, исповедниками, преподобными. При этом, конечно, очень много святых остается не канонизированными, неизвестными миру, но Богу они ведомы и в Царстве Божием они будут там, где Господь им судил быть.
Мы, конечно, как люди грешные, можем ошибаться. Ошибки возможны и в канонизации, и тогда они исправляются временем. Бывает, что какое-то решение принимается, а потом оказывается, что Церковью это решение не воспринято, рецепции церковной не происходит. Например, канонизировали святого, а Церковь не стала его особенно-то почитать. Признали канонизацию важной, занесли имя святого в святцы, составили службу, а никто ее не служит. А бывает наоборот — какого-то святого мимоходом в числе прочих канонизировали, не составили службы и мощи не открыли, а едут толпы народа на его могилку и молятся, и почитание растет, и удивительные чудеса происходят. И тогда Церковь исправляет свои ошибки: оказывается, этого святого из числа местночтимых надо прославить всецерковно. Так что народ участвует в этом процессе. Это происходит не так четко и ясно, как в бухгалтерии и не так юридически оформлено, как у католиков, но в этом-то и сила Православия: мы не убираем из канонизации тайну. Мы делаем по-человечески то, что мы можем, но мы всегда помним, что окончательное решение принадлежит Богу.