конфликты в семье семейный миф презумпция виновности партнера и другие психологические защиты
Презумпция виновности в отношениях
Никто из нас не идеален, и каждый время от времени ведёт себя так, что рядом — неуютно. Равно как и наши близкие время от времени бывают в таких состояниях, и неуютно с ними уже нам.
Представьте себе такую ситуацию. Жена заезжает за мужем после работы, он садится в машину, спрашивает, мол, как дела, а она ему так резко: «Нормально. ». Для симметрии представьте и другую ситуацию. Жена звонит мужу и просит забрать её с работы, а он ей так резко в трубку «Ладно. ». Людям, столкнувшимся с этой резкостью, она по понятным причинам не нравится. Я вообще не встречал людей, которым нравится, когда близкий человек ведёт себя зло и срывается на них.
Как быть в этих ситуациях тем, кто столкнулся с этой резкостью?
Быть можно по-разному, и здесь я хочу поговорить об одном из вариантов — он встречается не так редко, как хотелось бы, и весьма опасен для отношений.
Представьте, что в первой ситуации муж посчитает себя несправедливо обиженным и резко обидится в ответ. Или отпустит какую-нибудь ехидную шпильку. Или как-нибудь ещё попробует поранить супругу. Во второй ситуации всё то же самое случится с женой.
Почему они это сделали? Потому что исходили из презумпции виновности партнёра. То есть предположения, что человек ведёт себя вот так резко потому лишь, что он исчадье ада или где-то близко.
В психологии это называют фундаментальной ошибкой атрибуции. Это преувеличение влияния личностных качеств и преуменьшение влияния ситуации на поведение.
Мы считаем, что близкий так себя вести не должен, а раз он себе такое позволяет, значит, он и не близкий вовсе, а только прикидывался, подлый двурушник!
Проблема здесь в том, что никто из нас не идеален, и каждый время от времени ведёт себя так, что рядом — неуютно. Равно как и наши близкие время от времени бывают в таких состояниях и неуютно с ними уже нам.
Презумпция виновности в этих случаях провоцирует конфликты, из которых трудно выходить — ведь каждый считает себя несправедливо обиженным.
К примеру, в первой ситуации жена тоже почувствует себя несправедливо обиженной, ведь её резкость не была намеренной — просто день паршивый выдался, да ещё и зуб ныл. А ей в таком состоянии ещё и от мужа прилетело. Вот и будут эти два хороших человека ждать, пока другой отважится пойти навстречу и извиниться. Рано или поздно это случится, но вечер, скорее всего, будет потерян.
Можно ли по-другому? Да, конечно. Нужно пользоваться презумпцией невиновности. То есть, когда близкий человек вот так сорвался на вас, разумно не нападать в ответ, а спросить, что, мол, случилось.
Вот именно так может сделать в первой ситуации муж: «Милая, что-то случилось?». А во второй ситуации так может сделать жена: «Милый, что-то произошло?».
Не обязательно прямо этими словами, конечно, но идея такая. Презумпция невиновности в отношениях предлагает нам считать, что пока недосказано злодейское намерение близкого человека, его резкая реакция является просто досадной случайностью, ненамеренным действием, без всякого злого умысла.
Я много раз пользовался таких подходом. Когда близкий (какой угодно — друг, например), ведёт себя вот так резко, я спрашиваю, мол, что-то случилось? И это тут же возвращает общение в цивилизованное и дружелюбное русло.
Так же и в обратную сторону — поскольку я живой человек, я тоже могу быть неуместно резким. Вопрос вместо нападения (презумпция невиновности вместо презумпции виновности) тут же отрезвляет и возвращает общение в цивилизованное и дружелюбное русло.
Понравилась статья? Напишите свое мнение в комментариях.
Подпишитесь на наш ФБ:
Павел Зыгмантович
Психолог. Делаю сложное понятным
Презумпция виновности (в отношениях)
Представьте себе такую ситуацию. Жена заезжает за мужем после работы, он садится в машину, спрашивает, мол, как дела, а она ему так резко: «Нормально. ».
Для симметрии представьте и другую ситуацию. Жена звонит мужу и просит забрать её с работы, а он ей так резко в трубку «Ладно. ».
Людям, столкнувшимся с этой резкостью, она по понятным причинам не нравится. Я вообще не встречал людей, которым нравится, когда близкий человек ведёт себя зло и срывается на них.
Как быть в этих ситуациях тем, кто столкнулся с это резкостью?
Быть можно по-разному, и здесь я хочу поговорить об одном из вариантов – он встречается не так редко, как хотелось бы, и весьма опасен для отношений.
Представьте, что в первой ситуации муж посчитает себя несправедливо обиженным и резко обидится в ответ. Или отпустит какую-нибудь ехидную шпильку. Или как-нибудь ещё попробует поранить супругу. Во второй ситуации всё то же самое случится с женой.
Почему они это сделали? Потому что исходили из презумпции виновности партнёра. То есть предположения, что человек ведёт себя вот так резко потому лишь, что он исчадье ада или где-то близко.
В психологии это называют фундаментальной ошибкой атрибуции. Это преувеличение влияния личностных качеств и преуменьшение влияния ситуации на поведение (подробнее об этом в моей заметке «Мы часто думаем о людях плохо… и неправильно» ).
Мы считаем, что близкий так себя вести не должен, а раз он себе такое позволяет, значит, он и не близкий вовсе, а только прикидывался, подлый двурушник!
Проблема здесь в том, что никто из нас не идеален, и каждый время от времени ведёт себя так, что рядом – неуютно.
Равно как и наши близкие время от времени бывают в таких состояниях и неуютно с ними уже нам.
Презумпция виновности в этих случаях провоцирует конфликты, из которых трудно выходить – ведь каждый считает себя несправедливо обиженным.
К примеру, в первой ситуации жена тоже почувствует себя несправедливо обиженной, ведь её резкость не была намеренной – просто день паршивый выдался, да ещё и зуб ныл. А ей в таком состоянии ещё и от мужа прилетело.
Вот и будут эти два хороших человека ждать, пока другой отважится пойти навстречу и извиниться. Рано или поздно это случится, но вечер, скорее всего, будет потерян.
Можно ли по-другому? Да, конечно.
Нужно пользоваться презумпцией невиновности. То есть, когда близкий человек вот так сорвался на вас, разумно не нападать в ответ, а спросить, что, мол, случилось.
Вот именно так может сделать в первой ситуации муж: «Милая, что-то случилось?». А во второй ситуации так может сделать жена: «Милый, что-то произошло?».
Не обязательно прямо этими словами, конечно, но идея такая. Презумпция невиновности в отношениях предлагает нам считать, что пока недосказано злодейское намерение близкого человека, его резкая реакция является просто досадной случайностью, ненамеренным действием, без всякого злого умысла.
Я много раз пользовался таких подходом. Когда близкий (какой угодно – друг, например), ведёт себя вот так резко, я спрашиваю, мол, что-то случилось? И это тут же возвращает общение в цивилизованное и дружелюбное русло.
Так же и в обратную сторону – поскольку я живой человек, я тоже могу быть неуместно резким. Вопрос вместо нападения (презумпция невиновности вместо презумпции виновности) тут же отрезвляет и возвращает общение в цивилизованное и дружелюбное русло.
Уверен, если бы люди чаще использовали презумпцию невиновности в отношениях (и реже – презумпцию виновности), счастливых отношений было бы больше.
А у меня всё, спасибо за внимание.
Кстати, если хотите знать больше о том, как улучшать отношения, рекомендую изучить вот этот материал .
Текст книги «Психология и психотерапия семьи»
Автор книги: В. Юстицкис
Текущая страница: 24 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
«Семейные мифы» – этот термин, предложенный А. X. Феррейрой (Ferreira A. J. et al., 1966), обозначает определенные защитные механизмы для поддержании единства в дисфункциональных семьях. Синонимы его – понятия «верование», «убеждения», «семейное кредо», «ролевые ожидания», «согласованная защита», «образ семьи», или «образ „мы“», «наивная семейная психология» и др. (Мишина Т. М., 1978, 1983; Эйдемиллер Э. Г., Юстицкий В. В., 1990; Ehrerwald J., 1963; Dicks H., 1967; Barker Ph., 1981; Nichols M., 1984).
В настоящее время «семейные мифы» исследуются с применением клинического и экспериментально-психологического методов в рамках психоаналитического понимания защитных механизмов, теории ролевого взаимодействия, когнитивной психологии и когнитивно-поведенческой психотерапии.
Т. М. Мишина (1983) первой ввела понятие «мы», или «образ семьи», под которым понимается целостное интегрированное образование – семейное самосознание. Одной из наиболее важных функций семейного самосознания является регуляция поведения семьи, согласование позиций отдельных ее членов. Адекватный «образ „мы“» определяет стиль жизни семьи, в частности супружеских отношений, характер и правила индивидуального и группового поведения. Неадекватный «образ „мы“» – это согласованные селективные представления о характере взаимоотношений в дисфункциональных семьях, создающие для каждого члена семьи и для семьи в целом наблюдаемый публичный образ – «семейный миф». Цель такого мифа – закамуфлировать те конфликты и неудовлетворенные потребности, которые имеются у членов семьи, и согласовать их идеализированные представления друг о друге.
С нашей точки зрения, в гармоничных семьях мы имеем дело с согласованным «образом „мы“», в то время как в дисфункциональных семьях – с семейными мифами.
Под «семейным мифом» многие исследователи понимают определенное неосознаваемое взаимное соглашение между членами семьи, функция которого состоит в том, чтобы скрывать от осознания отвергаемые образы (представления) о семье в целом и о каждом ее члене (Мишина Т. М., 1978,1983; Мягер В. К., 1978; Эйдемиллер Э. Г., Юстицкий В. В., 1990; Эйдемиллер Э. Г., 1994; Skinner A., 1969; BingHall J., 1973). Эти авторы описывают такие мифы, как «проекция», «отказ», «расщепление», некоторые когнитивные селективные сценарии из «наивной семейной психологии» и те семейные мифы определенного содержания, которые наиболее часто встречались и встречаются в дисфункциональных семьях в СССР и современной России (Мишина Т. М., 1978, 1983; Эйдемиллер Э. Г., 1994).
Механизм психологической защиты «расщепление» выступает в двух формах (Dicks H., 1967). Первая встречается тогда, когда супруги имеют сходные личностные проблемы. При этом отвергаемые стороны представлений каждого из супругов о себе проецируются ими за пределы семьи и солидарно не принимаются обоими. Например, супруги с вытесняемыми сексуальными импульсами, испытывающие неосознаваемое беспокойство в связи со своими сексуальными потребностями, склонны создавать миф «Мы чистые, идеальные люди», а других людей считать «грязными», «распущенными» и распространять эту оценку на моральные устои общества в целом. При второй форме расщепления мы имеем дело с ситуацией, когда один из супругов ищет в другом те качества личности, которые бессознательно воспринимаются им как символ подавленных аспектов собственной личности (Dicks H., 1967, цит. по: Мишина Т. М., 1978). В этом случае суть взаимного запретного соглашения состоит в том, что каждый из партнеров неосознанно поддерживает в своем супруге проявление тех качеств, наличия которых в себе он не признает. Из-за этого вместо гармоничного согласия, в частности по диапазону сексуальной приемлемости, возникает стремление поощрять партнера на те формы поведения, которые сам индивид боится реализовать. В этой ситуации поиск путей к удовлетворению своих сексуальных потребностей сопровождается переживанием неуверенности, тревоги и вины.
Когнитивные аспекты самовосприятия членами семьи, создание согласованных представлений о семейном функционировании, базирующихся на когнитивных семейных сценариях, с помощью которых поддерживается семейное единство, рассматриваются в рамках когнитивной психологии и когнитивно-поведенческой психотерапии (Эйдемиллер Э. Г., Юстицкий В. В., 1990; Эйдемиллер Э. Г., 1990, 1994; Ellis А., 1977, 1981; Alexander J. E, Holtaworth-Munroe A., 1994). Когнитивные семейные сценарии – довольно долго существующий, динамичный и устойчивый к внешним влияниям образец деятельности лиц в определенном семейном контексте, который развился благодаря дифференциации и интеграции уже имеющихся элементов (установок, предписаний и убеждений, эмоционально-поведенческих реакций и др.) и может быть актуализирован, если возникнет потребность, при изменяющемся характере взаимодействия личности и среды.
С помощью разработанной нами диагностической и психотерапевтической процедуры «Наивная семейная психология» (Эйдемиллер Э. Е, Юстицкий В. В., 1990) удалось выявить у большинства членов семей, проходивших психотерапию, три относительно простые селективные когнитивные модели: «стимульная модель ситуации», «борьба со злыми силами, искушающими члена семьи» и «накопление положительных качеств».
По нашим данным (Эйдемиллер Э. Е, 1994), у прародителей (дедов, прадедов, бабок и прабабок) и родителей детей с невротическими и психопатическими расстройствами распределение селективных когнитивных сценариев было следующим: «стимульная модель ситуации» встречалась в 40 % случаев, «борьба со злыми силами, искушающими члена семьи» – в 38 % случаев, «накопление положительных качеств» – в 22 %.
Для сравнения: в контрольной группе, которую составили 186 врачей, проходивших обучение на кафедре психотерапии Санкт-Петербургской академии последипломного образования, «стимульная модель ситуации» была отмечена в 10 %, «борьба со злыми силами, искушающими члена семьи» – в 8 %, «накопление положительных качеств» – еще в 10 % (различия статистически значимы на уровне р ‹ 0,01). В остальных 72 % контрольной группы выявлены сложные, динамичные, многоэлементные, дифференцированные когнитивные сценарии, способствующие созданию адекватного динамического образа семьи.
По содержанию наиболее часто встречались у обследованных нами дисфункциональных семей следующие семейные мифы, предложенные А. Я. Варга (2001): «Мы – такая отличная семья, но другим не дано этого понять», «Он (ребенок) – такой поганец, что не стоит нашей заботы», «Он (ребенок, больной член семьи) – очень чувствительный и требует особого отношения. Мы живем ради него». Подобные семейные мифы, предъявляемые окружающим – учителям, знакомым, врачу-психотерапевту – предполагают и определенную структуру семейных ролей: «семья с кумиром», «семья с больным человеком», «козел отпущения» и др. В основе этих мифов лежат неосознаваемые эмоции, которые определенным образом объединяют членов семьи, – вина, эмоциональная холодность, страх.
Самые часто встречающиеся семейные мифы
Один из семейных мифов был описан «Миланской группой системной семейной психотерапии» – итальянскими психотерапевтами Марой Сельвиной-Палаццоли, Джулианой Пратта, Джанфранко Чеккином, Луиджи Босколо в книге «Парадокс и контрпарадокс» (2002). Миф был назван «Один за всех и все за одного». Мы используем несколько иное название, более привычное и не вызывающее в памяти девиз мушкетеров: «Мы – дружная семья», этот миф широко распространен в российской культурной среде. В дружной семье не может быть открытых конфликтов, и уж тем более при детях. Сор из избы не выносится никогда. Отношения не выясняются, все конфликты замазываются. Принято чувствовать только любовь, нежность, умиление, жалость и благодарность. Остальные чувства – обида, гнев, разочарование и пр. – игнорируются или вытесняются. Проблемы начинаются тогда, когда кто-то из семьи оказывается неспособным игнорировать свои нормальные и неизбежные отрицательные чувства к родственникам. Он и становится идентифицированным пациентом. Тревожно-депрессивные расстройства, агрессивное поведение, анорексия – типичные проблемы «дружной семьи».
В книге итальянских психотерапевтов описывается происхождение и развитие этого мифа, а также семейная дисфункция, которая наблюдалась в семье.
Семья арендаторов-фермеров, которые жили и работали на ферме в Центральной Италии до Второй мировой войны.
Семья была очень дружной. Понятно, что единство было необходимо для того, чтобы выжить в сельских условиях. В единстве – сила. «Семья считалась единственной гарантией выживания и сохранения достоинства. Уйти из семьи было равносильно эмиграции… без всяких средств или подготовки к этому. Это означало отсутствие помощи в случае болезни или неудач». Ранние браки очень поощрялись, потому что в семье появлялись работницы. Старшие сыновья женились на деревенских девушках. Младший сын еще не был женат к моменту начала Второй мировой войны. Младший сын уходит на фронт, после войны женится на городской женщине и привозит ее в родительский дом. Понятно, что ценность этого брака для женщины очень велика – после войны мужчин осталось мало. Этой женщине было очень важно быть принятой семьей мужа. Она становится идеальной невесткой – у нее со всеми хорошие отношения, она всем очень много помогает. Она оказывается рупором этого семейного единства. Впервые знание о том, «кто мы есть», вербально сформулировано: «Мы все – очень дружная семья». Тем временем умирают родители, жизнь «на земле» становится невыгодной и братья со своими семьями переезжают в город. Они начинают там строительный бизнес и очень в этом преуспевают. Переехав в город, они все селятся в одном доме. Они по-прежнему понимают, что в единстве сила, живут все вместе, определяют себя как дружную семью. Дела идут хорошо, и они переезжают в другой район, в один, но большой дом. Там уже у каждой семьи своя большая квартира. Но двери не запираются, и это единство, эта «дружба» продолжается. Подрастают дети – двоюродные братья и сестры. Семья ждет, что все они будут дружить друг с другом и любить друг друга. В семье не сравнивают и не выделяют детей, все дети – дети клана, дети одного – дети всех.
Идентифицированным пациентом в этой большой системе была младшая дочь младшего брата, девочка 14 лет, у нее была нервная анорексия.
Миланцы работали с этой семьей (рис. 7). На приеме все разговоры клиентов были про то, какие они все хорошие родственники, и как они все дружно живут, и как все дети – двоюродные братья и сестры – дружат между собой. Про заболевшую девочку было известно, что она самая красивая, «наша красавица» – так они про нее говорили. По ходу дела стало выясняться, что идентифицированная пациентка очень много времени проводит с ближайшей по возрасту кузиной. При этом она как-то странно себя ведет: когда вся семья ждет, что они куда-то вместе отправятся, то девочка идет нехотя. И по мере выяснения семейной ситуации оказалось, что между этими двумя кузинами происходит нечто непонятное. В их общении было то, что содержательно семейным мифом не описывалось: двоюродная сестра пациентки совершала разные недружественные поступки в отношении своей кузины – подкалывала ее, посмеивалась, вела себя неприятным для нее образом. Но то, что это были недружественные для нее поступки, могли понять только психотерапевты, потому что они не были включены в этот миф, не были включены в эту семейную систему. А внутри этой системы все происходящее объяснялось любовью и дружбой. (Это очень часто бывает. Кто не говорил своему ребенку: «Я тебе добра желаю. Все, что я делаю, я делаю для твоего же блага»? Обычно это говорится, когда ребенок обижен или расстроен.) Все, что происходило между девочками, естественно, осмыслялось пациенткой в терминах любви и дружбы, а ее чувства полностью противоречили этому осмыслению. Ей было нехорошо со своей кузиной, которую она в принципе должна была бы любить, но любви не испытывала. Поскольку девочка была внутри этого мифа и точно знала, что все поступки кузины продиктованы только любовью, она сделала вывод о том, что чувствует неправильно, неправильно что-то понимает, что она – неадекватна.
Рис. 7. Семейная генограмма. Выразитель семейного мифа подруги
Правило мифа «Мы – дружная семья» заключается в том, что тот, кто плохо подумает о родственниках – сам плохой. Способ самонаказания выразился в симптоматике. «Дружная семья» – миф, характерный для семей, переживших много потерь, для семей, живущих в диаспоре. Разлука кажется опасной – разлучившись, можно расстаться навсегда. Среда враждебна, несчастья подстерегают людей.
Завершая обзор темы «семейные мифы», следует подчеркнуть, что адекватный «образ „мы“» способствует целостной регуляции поведения членов (элементов) в динамичной системе семейного контекста, а неадекватный «образ „мы“» принимает форму «семейного мифа», способствующего поддержанию дисфункциональных отношений в семьях, в результате чего потребности личностей в росте и изменениях, в самоактуализации и кооперации оказываются неудовлетворенными, а семьи в целом ригидно воспроизводят свой прошлый опыт, мало учитывая изменения в большой системе – обществе.
Нарушение структурно-ролевого аспекта жизнедеятельности семьи
Удовлетворение потребностей членов семьи осуществляется в ходе их жизнедеятельности: материальных – в ходе хозяйственно-бытовой деятельности; потребностей в отдыхе, развлечении, саморазвитии – в сфере досуга; в формировании личности детей и подростков – в ходе воспитательной деятельности. Вся эта многообразная и многогранная деятельность семьи должна быть соответствующим образом организована.
Конкретной социально-психологической формой организации жизнедеятельности семьи является структура существующих в ней ролей. Именно она в основных чертах определяет, что, кем, когда и в какой последовательности должно делаться. Под «ролью» в психологии и социальной психологии чаще всего понимаются «нормативно одобренные формы поведения, ожидаемые от индивида, занимающего определенную позицию в системе общественных и межличностных отношений» (Петровский А. В., Ярошевский М. Г., 1985). Кроме самого поведения в понятие «роль» включаются также «желания и цели, убеждения и чувства, социальные установки, ценности и действия, которые ожидаются или приписываются человеку, занимающему в обществе определенное положение» (Петровский А. В., Ярошевский М. Г., 1985).
Это определение целиком относится и к семейным ролям «отец», «мать», «муж», «жена», «ребенок», «родственник». Так, от любой матери ожидается, что она будет заботиться о своих детях. В роль «матери» входит и комплекс чувств, важнейшее из которых – любовь к детям. Мать – это не только определенные чувства и поведение, но и цели, к достижению которых она должна стремиться, а именно – воспитать своих детей, вырастить из них достойных людей.
Роль – сложное образование. Кроме перечисленных моментов (действительное поведение; ожидаемое поведение; чувства; цели, к которым должен стремиться человек, выполняющий определенную социальную роль) в нее входят также санкции и нормы. Нормы – это «определенные правила, которые выработаны группой, приняты ею и которым должно подчиняться поведение ее членов, чтобы их совместная деятельность была возможна» (Андреева Г. М., 1980). Нормы определяют, что конкретно должно выполняться носителем роли: мать должна помогать детям в овладении различными умениями и навыками, контролировать их поведение, в случае необходимости – наказывать. Санкция – это реакция на выполнение или невыполнение роли. Осуждение окружающими матери, которая не любит своих детей, является именно санкцией. Особую роль играют внутренние санкции – наказание или поощрение за выполнение своей роли, исходящее от самого индивида. Мать, которая чувствует, что не любит своего ребенка, испытывает угрызения совести – вот пример внутренней санкции.
Весьма важное значение для изучения семейных ролей имеет дифференциация конвенциональных и межличностных ролей. Конвенциональные роли – это роли, определенные правом, моралью, традицией для любого человека. Например, права и обязанности любой матери по отношению к детям и детей по отношению к матери закреплены законодательно, они конкретизируются моралью и традицией. В результате самые общие требования и права установлены для любой матери, вне зависимости от ее личных особенностей, склонностей, способностей. Иное дело – межличностные роли (например, «любимчик»). Особенности выполнения роли в немалой степени зависят от конкретной семьи и индивида. Определяя разницу между конвенциональными и межличностными ролями, известный социальный психолог Т. Шибутани пишет: «Конвенциональные роли стандартизованы и безличны; права и обязанности остаются одинаковыми, независимо от того, кто эти роли исполняет. Но те, которые устанавливаются в межличностных ролях, целиком зависят от индивидуальных особенностей участников, их чувств и предпочтений» (Shibutani Т., 1969). Так, например, два человека, занимающие одинаковые должности в одном учреждении (конвенциональная роль – «сотрудник»), могут в зависимости от своих личных особенностей выступить в межличностных ролях «друзья», «коллеги», «соперники», «ведущий» и «ведомый», «покровитель» и «покровительствуемый».
Как конвенциональные, так и межличностные роли в семье складываются под влиянием широкого круга обстоятельств: право, обычаи, моральные установки, а для межличностных ролей – еще и особенности личности членов семьи, условия, в которых семья живет. Однако какие бы факторы ни участвовали в возникновении роли, необходимо, чтобы сама она и вся система ролей в данной семье соответствовали определенным требованиям.
Во-первых, они должны создавать достаточно целостную систему. Если требования к представителю определенной роли противоречивы, возникают серьезные трудности при ее выполнении. Проблемы возникают также при противоречивости различных ролей, выполняемых одним и тем же индивидом. Очень много внимания в социологической и психологической литературе было уделено проблеме «двух ролей женщины», а именно тем трудностям, которые возникают при совмещении женщиной-матерью производственной деятельности с выполнением родительских и супружеских обязанностей. Очевидно, что перегрузка, возникающая в случае выполнения противоречивых ролей, нарушает жизнедеятельность семьи и отрицательно влияет на психическое здоровье (Гордон Л. А., Клопов Э. В., 1972).
Во-вторых, совокупность ролей, которые выполняет индивид в семье, должна обеспечивать удовлетворение его потребностей – в уважении, признании, симпатии. Например, роль мужа – это не только определенные обязанности, но и права. Выполняя эту социальную роль, муж ожидает любви, уважения, удовлетворения своих сексуально-эротических и других потребностей.
В-третьих, выполняемые индивидом роли должны соответствовать его возможностям. Когда требования при выполнении роли непосильны, в результате может возникнуть нервно-психическое напряжение, тревога (как следствие неуверенности в своей способности справиться с ролью). Пример этого – «ребенок, исполняющий роль родителя» в ситуации, когда в силу отсутствия родителей или их личностных нарушений родительские обязанности приходится брать на себя старшему из детей (Skynner A., 1976). В сочетании с определенными характерологическими особенностями (например, повышенное чувство ответственности) выполнение этой роли может оказать травматизирующее влияние.
В-четвертых, система семейных ролей, которые выполняет индивид, должна быть такой, чтобы обеспечить удовлетворение не только его потребностей, но и потребностей других членов семьи. Такая ролевая структура, при которой отдых одного члена семьи обеспечивается за счет непомерного труда и отсутствия отдыха другого, а разрядка эмоционального напряжения достигается путем его «вымещения» на другом, легко может стать психотравмирующей.
Понятно, что все нарушения ролевой системы семьи привлекают внимание специалистов по семейной психотерапии. Нередко при поиске источника психотравмирования выясняется, что им является роль, которую данный индивид играет в семье.
Одно из наиболее интересных направлений в современной семейной психотерапии связано с выявлением и изучением так называемых патологизирующих ролей в семье. Речь идет о межличностных ролях (не конвенциональных), которые в силу своей структуры и содержания оказывают психотравмирующее воздействие на членов семьи. Таковы роли «семейного козла отпущения», «семейного мученика, без остатка жертвующего собой во имя семьи», «больного члена семьи» (Barker Ph., 1981). Значительную работу по выявлению таких ролей проделал Рихтер (Richter H. Е., 1970).
В некоторых случаях один из членов семьи проигрывает социальную роль, которая травматична для него самого, однако психологически выгодна другим членами семьи. В других – члены семьи прямо или косвенно побуждают кого-то из семьи принять на себя такую роль. Патологизирующая роль одного из членов семьи может быть травматичной для других, а не для него самого. Нередко оба типа ролей сочетаются между собой: один член семьи выполняет роль, патологизирующую его самого, другой – травматичную для остальных. Большой интерес семейных психотерапевтов самых различных направлений к проблеме патологизирующих ролей не случаен.
Во-первых, патологизирующая роль – весьма яркий пример ситуации, когда нарушение индивида обусловливается нарушением в семье, причем нередко во всей семье в целом. Указывается, что роль семейного «козла отпущения» возникает прежде всего потому, что вся семья, испытывающая конфликтные, фрустрирующие переживания, нуждается в «громоотводе» для разрядки своих эмоций (Vogel Е., Bell N., 1960). Именно исследование всей семьи, а не только того ее члена, который имеет нервно-психическое расстройство из-за того, что ему приходится выполнять эту роль, может дать ответ на вопрос о причинах заболевания и о путях его излечения. Явление патологизирующих семейных ролей – весьма яркий аргумент в пользу необходимости как диагностики, так и лечения семьи в целом, а не только отдельного ее члена. «Семья как пациент» – таково название одной из книг Рихтера (Н. Е. Richter, 1970), посвященной описанию различных патологизирующих семейных ролей.
Во-вторых, концепция патологизирующих ролей активно используется для объяснения того, как нарушения семьи порождают те психические расстройства, которые наиболее часто попадают в поле зрения психиатров. Рихтер, Гросс, Минухин и другие исследователи используют ее для объяснения этиологии неврозов, декомпенсации психопатий, алкоголизма, острых аффективных реакций (Richter Н. Е., 1970; Gross G., 1974, Minuchin S., 1974). Все это побуждает внимательнее рассмотреть данную концепцию, дать ей критическую оценку.
К настоящему времени различными авторами выявлено и описано немало патологизирующих ролей. Кроме того, опубликован целый ряд работ, в которых описываются феномены, во многом сходные, хотя и имеющие иные обозначения (например, «стиль воспитания», когда речь идет о взаимоотношениях между родителями и детьми; «характер супружеских взаимоотношений», если описывается его неблагоприятное воздействие на психическое здоровье одного из членов семьи).
В то же время отсутствует обобщение и классификация описанных ролей. Нами предпринята попытка создания такой классификации. В основу ее положены два критерия: сфера жизнедеятельности семьи, нарушение которой связано с возникновением патологизирующих ролей, и мотив их возникновения.
Что касается первого критерия, то необходимо иметь в виду, что патологизирующие роли могут возникать в результате взаимодействия семьи с социальной средой или непосредственно в самой семье.
Возникновение патологизирующих ролей, связанное в основном с нарушением взаимоотношений семьи и ее социального окружения. В этом случае семья определенным образом изменяет свои отношения с соседями, с другими семьями, с родственниками, с государством и т. д., причем изменения эти таковы, что делают переход семьи к системе патологизирующих ролей необходимым. Таковы описанные Рихтером «семья-крепость», «семья с антисексуальной идеологией», «семья-санаторий», «семья-театр» и т. п. (Richter Н. Е., 1970). В центре «семьи-крепости» – индивид с нервно-психическими расстройствами, которые выражаются в склонности к паранойяльным реакциям. Он использует свое влияние в семье для того, чтобы побудить других членов семьи принять его представление о том, что «все против нас», «на нас нападают – мы защищаемся». Это неизбежно приводит к перестройке отношений в семье: возникают межличностные роли «вождя» и «его соратников в борьбе». Эти роли могут оказаться патологизирующими, так как при наличии индивида с паранойяльными реакциями они способствуют закреплению и развитию нарушений, а «соратников» ставят в трудное положение, создающее значительное нервно-психическое напряжение.
Случаи, когда взаимоотношения семьи с социальным окружением не совсем обычны, разумеется, встречаются достаточно часто. Это, например, семья, многие годы ведущая судебный процесс, или семья, которая тратит необычно много сил для улучшения своего материального благосостояния; семья, полностью сосредоточенная на какой-то внесемейной деятельности или, напротив, полностью изолировавшая себя от окружающих. Естественно, что в таких семьях система межличностных ролей складывается под сильным влиянием взаимоотношений с социальным окружением. Если семья долгие годы ведет судебный процесс, то наибольшим авторитетом в ней пользуется тот ее член, который активнее всего участвует в этом процессе, более всех разбирается в юридических тонкостях. Однако не во всех таких случаях мы говорим о патологизирующих ролях, а только если сама перестройка отношений семьи с ее окружением понадобилась для того, чтобы семья перешла к взаимоотношениям, «условно желательным» для одного из ее членов.
Вышеупомянутая семья с «антисексуальной идеологией», описанная Рихтером, возникла под преимущественным влиянием индивида с нарушениями потенции. Точно так же «семья-театр», посвятившая всю свою жизнь борьбе за демонстративный престиж в ближайшем окружении, развилась под влиянием индивида, имеющего определенные психологические проблемы в реализации самооценки. Во всех подобных случаях нарушение взаимоотношений семьи с социальным окружением маскирует от самого индивида и от других членов семьи психическое нарушение наиболее влиятельного члена семьи. После принятия семьей той точки зрения, что в окружающем мире царит разврат и что долг всех людей – бороться с ним, особенности поведения члена семьи с нарушениями сексуальной потенции начинают выглядеть похвальной сдержанностью. Если члены семьи принимают точку зрения «все против нас», то личностное нарушение индивида с паранойяльным развитием, его подозрительность и нетерпимость перестают восприниматься членами семьи как отклонение. Напротив, они теперь выглядят как проявление трезвого ума и проницательности.
Мотивы, которые могут побуждать одного из членов семьи подталкивать ее к развитию системы патологизирующих ролей, разнообразны. Это может быть маскировка определенных личностных недостатков – стремление сохранить и защитить личностную положительную самооценку вопреки этим недостаткам (так происходит в семье с «антисексуальной идеологией»). Другой мотив – стремление удовлетворить какие-то потребности, противоречащие нравственным представлениям индивида и всей семьи (мотивом образования «семьи-крепости» может оказаться реализация желания безраздельного господства в семье).
Похожие изменения в семьях описывались и другими исследователями. Некоторые наблюдались и нами (Justickis V., 1984). Например, семья, многие годы боровшаяся с различными организациями (в частности, со школой, а позднее с инспекцией и комиссией по делам несовершеннолетних, с участковым врачом и т. д.) за справедливое отношение к их сыну. Источником «несправедливостей» нередко было провоцирующее поведение сына. Стимулирование его поведения и борьба за справедливость составляли основное содержание жизни семьи, в центре которой был отец подростка – инвалид II группы. Психологическое исследование показало, что изменение взаимоотношений данной семьи с социальным окружением (возникновение отношений борьбы) и появление на этой основе системы патологизирующих ролей произошло в результате стремления отца компенсировать ощущение своей «ненужности», противостоять понижению своего социального статуса в семье. Возникшая система ролей оказалась патологизирующей прежде всего для подростка: она обусловила нарушения его поведения на фоне эпилептоидно-истероидной акцентуации характера.
Переход семьи к системе патологизирующих ролей, не связанный с ее взаимоотношениями с социальным окружением. Поводом для перехода может стать изменение представлений о личности одного из членов семьи (он же чаще всего оказывается жертвой) или о задачах семьи по отношению к одному или нескольким ее членам. Общая схема перехода семьи данного типа к патологизирующим ролям такова: у одного из членов семьи имеется нервно-психическое расстройство, и он прямо или косвенно меняет представления семьи о каком-либо другом ее члене, под влиянием чего возникает определенная перестройка ролей, причем именно такая, при которой нарушение «перемещается» на этого второго. Симптомы нервно-психического нарушения у первого члена семьи ослабевают или даже совсем исчезают, зато у другого появляются. Нередко при этом излечение последнего ведет к заболеванию первого.
Мотивы возникновения патологизирующих ролей такого типа могут быть различными.
• Психологические проблемы, возникающие в результате значительной выраженности у одного из членов семьи потребностей, несовместимых с его представлением о себе (агрессии, садизма, стремления привлекать к себе внимание). Такова описанная Рихтером семья, в которой отец больной девочки реализует несовместимые с его представлением о себе чувства агрессии по отношению к жене и вины перед дочерью путем преобразования ролевой структуры семьи. «Для блага дочери» он начинает заниматься внеурочной работой, лишая тем самым себя возможности непосредственно за ней ухаживать, а свою заботу начинает проявлять в тираническом руководстве женой, осуществляющей уход, ставя перед ней немыслимые требования и категорически заставляя их выполнять: «ради спасения ребенка мать должна быть готова на все». Такое изменение внутрисемейных ролей привело к «исцелению» мужа, так как дало ему возможность беспрепятственно удовлетворять обе свои потребности. Оно же привело к возникновению у жены нервно-психического расстройства (Richter H. Е., 1970).