козловски п миф о модерне поэтическая философия эрнста юнгера
Козловски п миф о модерне поэтическая философия эрнста юнгера
Опубликовано в журнале НЛО, номер 4, 2004
Козловски Петер. МИФ О МОДЕРНЕ: ПОЭТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ЭРНСТА ЮНГЕРА / Пер. с нем. М.Б. Корчагиной, Е.Л. Петренко, Н.Н. Трубниковой. Общ. ред. Е.Л. Петренко. — М.: Республика, 2002. — 240 с. — (Философия на пороге нового тысячелетия).
На немецком языке эта книга называлась “Миф модерна” и была издана в 1991 г. Для философа Петера Козловски дать такое название исследованию, посвященному одному из самых спорных авторов ХХ в., Эрнсту Юнгеру, значило, во-первых, избежать нареканий литературоведов и упреков со стороны общественности в политической ангажированности; во-вторых, и это общепринятый шаг и значимый факт в академической карьере, отдать должное той земле и тому университету, который пригласил его на должность профессора (П. Козловский — директор Института философских исследований Ганновера с 1987 г. Напомню, в Ганновере находился дом родителей Юнгера, а сам он провел там детские и юношеские годы); в-третьих, аргумент философский, Юнгер является ярким представителем модернистского способа мышления и эстетики, к тому же, как рефлексивный автор, он сознательно использует достижения модерна, его наиболее эффективные стратегии. Рассчитаться с модерном для Козловски означает подвести черту под немецкой мыслью всего ХХ в. и косвенно очертить временную границу экзистенциально-онтологического стиля письма М. Хайдеггера.
Темы размышлений Юнгера и Хайдеггера, если речь не идет об историко-философских штудиях, например, древнегреческих философов или Гегеля, часто пересекаются на линии актуальных проблем: отношения мира техники и человека; нигилизм и поиск оснований бытия; внимание к экзистенциальным точкам боли, страха, заботы. В России благодаря переводам и исследованиям Хайдеггер довольно хорошо известен, а Юнгер, тексты и интуиции которого не раз служили для Хайдеггера отправной точкой, как мыслитель известен мало. В своем письме Юнгеру 1955 г., получившем название “К вопросу о бытии”, Хайдеггер признается: “Мой текст “Вопрос о технике” обязан Вашим описаниям в “Рабочем”, которые явились для меня настойчивым стимулом” [1]. На русской интеллектуальной сцене Юнгер возникает благодаря публикациям его дневников периода Первой и Второй мировых войн, переводу утопического романа “Гелиополис” и сборника эссе 1932—1934 гг. “Рабочий”, “Тотальная мобилизация”, “О боли”, принесших ему мировую известность.
Согласно Юнгеру, техника является судьбоносным испытанием для человека. “Фразы о победоносном шествии техники являются пережитком терминологии Просвещения “техники в себе” нет, как нет и “разума в себе”; любая жизнь обладает своей, присущей именно ей техникой”, — пишет Юнгер в “Рабочем” (1932). И спустя десятилетие, в дневниковых записях в Париже в 1943 г.: “Сама сущность машины должна, вероятно, помочь нам лучше узнать себя самих — узнать то, чем мы не являемся” (цит. по с. 234). Эти размышления идут вразрез с основным движением современной ему философии. Юнгер отстаивает метафизическую позицию человека, стоит за сохранение мифического и теологического измерения человека. В этом состоит критика Юнгера Хайдеггером.
Книгу Козловски можно рассматривать не только как подведение черты под эпохой модерна (не без своего интереса), но и как преследующую историко-культурную задачу: взвешенное осмысление творчества Юнгера, цель которого — возвращение его имени в культуру. Козловски с первых страниц объясняет, почему Юнгер долго вызывал неприязнь (впрочем, с этого начинает почти каждый исследователь его творчества); прежде всего как метаисторик: “Произведения Юнгера способны служить “метаисторическому” рассмотрению идеологий, так как на всех этапах он творил и сочинял непринужденно, соблюдая поэтическую дистанцию. Непринужденность и “самоисторизация” поэта Юнгера как наблюдателя собственной эпохи являются одной из причин враждебности, с какой воспринималось его творчество”. В исторической перспективе (Козловски пишет книгу в последние годы жизни писателя) Юнгер, согласно исследователю, выглядит столь же значимой фигурой, как Гёте. Вторая причина — политическая публицистика Юнгера 1919—1933 гг., которая имела ярко выраженный националистический характер. При этом надо помнить, что после прихода Гитлера к власти Юнгер удаляется от политики и уезжает из Берлина в провинцию.
Книга “Миф о модерне” является хорошим введением в творчество Юнгера. Произведения писателя хотя и анализируются в пределах определенных задач [2], однако представлен достаточно полный обзор его принципиальных текстов. Слово “принципиальные” исключает обширные дневниковые записи Юнгера, в которых много замечаний о времени, философских интуиций, размышлений над актуальными книгами, живые споры с наиболее значительными европейскими интеллектуалами ХХ в. Юнгер был по-настоящему актуальным писателем, живо реагировавшим на события и тексты времени. Но в книге Козловски Юнгер представлен прежде всего мыслителем, искавшим выход из мировоззренческого кризиса, который можно обозначить как “европейский нигилизм”. Приводятся значительные цитаты и дан краткий пересказ еще не переведенных на русский произведений: “Авантюрное сердце”, “Лесной путь”, “На мраморных скалах”, “У стены времени”, “О линии”, утопий “Стеклянные пчелы”, “Эймсвил” и др.
Многие из концептов Юнгера, как убедительно доказывается в книге [3], предвосхищают философские дискуссии конца ХХ в.: понятие “тип” (Бюргер, Рабочий, Солдат, Анархист), введенное Юнгером в 1932 г., близко понятию “структура”, например у Фуко; понятие “постистории”, как “времени вне мифа”, подобно в своей плюральности “постмодерну”; техническая симуляция, которую фиксирует и описывает Юнгер в начале 30-х, предваряет концепт “симулякра”. В утопии “Стеклянные пчелы” (1957) Юнгер рассматривал последствия того, что природа человека становится все более искусственной, которые сегодня очевидны: стоит вспомнить лишь проблемы клонирования, искусственного интеллекта, эвтаназии. Нет нужды преувеличивать значение Юнгера, а тем более соглашаться с современными оценками его как пророка, но нельзя считать нормой полное его игнорирование и забвение в силу национализма раннего творчества и постоянно присутствующей ответственности за немецкую культуру в тяжелое для нее время.
Так уж повелось в немецком литературоведении, что исследователи делятся на тех, кто безоговорочно оправдывает автора “Стальных гроз” и межвоенной радикально националистической публицистики, и тех, кто безоглядно обвиняет его (жившего на протяжении полувека спокойной, удаленной от политики жизнью) заодно с Хайдеггером в грехе национал-социализма. Впрочем, его публицистика была недавно собрана и издана [5], и выяснилось, что для нападок, а равно и для оправданий не так уж много поводов. Выбирая предметом своего исследования творчество Юнгера, Козловски отдает себе отчет в том, что в этом авторе сошлось множество тем, определяющих интеллектуальную историю Германии ХХ в. “В созданном Юнгером мифе о модерне эпоха может узнать себя — во всех своих ужасах, во всех своих страхах, но и в своих достижениях — и свершить над собой суд”. Оправдание Юнгера сочетается у автора с оправданием Германии, реконструкция истории модерна — с выражением собственной позиции в постмодернистском интеллектуальном пространстве Европы.
Если воспроизвести общий ход размышлений П. Козловски, то творчеству Юнгера сначала дается название эпоса (“По Гегелю, содержанием эпоса является целостность мира”); затем эпос связывается с мифом, далее утверждается, что “миф не дает моральной оценки, он не знает предпочтений; миф констатирует”. При этом Юнгер выступает наблюдателем, писцом мифа эпохи. И здесь становится понятно, что переводчики, вероятно, следуют интенции Козловски, которому хотелось видеть в Юнгере Гомера (есть даже утверждение автора, что раннее творчество Юнгера можно сравнить с “Илиадой”, а позднее — с “Одиссеей”), взявшегося создать миф об эпохе. Тем самым создается очередной миф о Юнгере.
Несколько общих замечаний к переводу: нет ссылок на уже переведенные на русский работы Юнгера, а также на фундаментальные исследования его творчества, например, А.В. Михайловского, Ю.Н. Солонина. В результате возникают странные заглавия книг Юнгера: для “Авантюрного сердца” — “Сердце, ожидающее приключения”. К сожалению, нет комментария к русскому изданию книги и ни слова не сказано о самих переводчиках — кто они, какие пояснения хотели бы дать к своему переводу. Соответственно, возникают вопросы: почему переведена именно эта книга (из целого корпуса достойных исследований о Юнгере, об эпохе модерна), в чем особенность позиции П. Козловски как философа. Хотелось бы напомнить, что “написать книгу об Эрнсте Юнгере — значит вступить на минное поле” [6], а от исследователя этого принципиального мыслителя требуется определенность намерения, а также четкость собственной философской и идеологической позиции.
Мы сегодня как никогда близко подошли к тому конфликту, который мотивировал творчество Юнгера, а именно: к распре между устройством буржуазного мира, мира безопасности и комфорта как ценностей в себе, миром либерализма, демократии, публичности, и между миром архаических форм и отношений, который отличается более жестким воспроизводством порядка, традиции. Во времена между мировыми войнами это противостояние выражалось в поиске реванша со стороны побежденной “добрыми европейцами” Германии. Сегодня же противостояние между Америкой (как метафорой западного мира) и мусульманским миром столь же катастрофично. И этот раскол необходимо преодолеть прежде всего концептуально. Поэтому философский опыт Юнгера по-прежнему актуален.
1) Heidegger M. Zur Seinsfrage // Heidegger M. Gesamtausgabe. Bd. 9. F.a.M., 1976. S. 388.
2) Одна из них формулируется следующим образом: “Следует проверить, является ли магическая, мифологическая и теософическая поэзия Юнгера уходом от действительности или она способна восполнить метафизический дефицит” (с. 14).
3) См., например: “Позднее творчество Юнгера во многом предвосхищает аналитические достижения теоретиков французского постмодернизма. И все же Юнгера нельзя назвать автором деконструктивистского постмодерна. Его творчество – это миф и поэтическая философия модерна одновременно его эссе отсылают к традиционалистскому времени после модерна или “постмодерну” в буквальном смысле Постмодернистская ситуация (не важно, толкуется ли она эссенциалистски или деконструктивистски) как эпилог к модерну есть период, когда героический век и его тотальная мобилизация исчерпали себя” (с. 195—198).
4) См.: “Магический реализм Эрнста Юнгера и поэтическая философия — это попытка выйти за рамки рационализма, не стараясь при этом быть иррациональным. Его мифология и теософия произошли из стремления преодолеть нигилизм. Однако они не хотят быть “верой” в понимании христианской теологии” (с. 13).
5) См. рецензию: НЛО. 2003. № 60. С. 396–399.
6) Савчук В. [Комментарии к переводу Э. Юнгера] // Ступени. СПб., 2000. № 11. С. 49.
Козловски п миф о модерне поэтическая философия эрнста юнгера
ФИЛОСОФИЯ | НАУКА | КУЛЬТУРА запись закреплена
Я не неверующий, а человек, ищущий то, что достойно веры.
__________
Эрнст Юнгер «Эвмесвиль»
29 марта 1895 года родился Эрнст Юнгер, немецкий философ и писатель.
ЮНГЕР (Jünger) Эрнст (29 марта 1895, Гейдельберг – 17 февраля 1998, Вильфлинген) родился в семье химика и аптекаря, посещал школу в Ганновере. Участвовал в юношеском движении «Перелетные птицы» (вместе с братом Фридрихом Георгом Юнгером), в 1913 предпринял неудачный побег в Иностранный легион. После объявления мобилизации в августе 1914 досрочно сдал экзамены и записался в 73-й пехотный ганноверский полк. Весной 1915 первый раз принял участие в военных действиях, после прохождения офицерских курсов командовал ротой и руководил штурмовым отрядом. Участвовал в сражениях на Сомме, при Камбрэ, во Фландрии, был много раз ранен. Осенью 1918 в чине младшего лейтенанта удостоен высшей прусской награды – ордена Pour le mérite («За заслуги»). В 1919–23 – офицер в рейхсвере. В 1923–25 в Лейпциге изучает зоологию у Г.Дриша, слушает философию у Ф.Крюгера, занимается в зоологическом институте в Неаполе. С 1925 – свободный писатель. После переезда в Берлин в 1927 становится активным участником движения, выступает как публицист, издает журналы «консервативной революции» («Штандарты», «Арминий», «Наступление»), сотрудничает с Эрнстом Никишем, Фридрихом Хильшером. После 1933 отходит от политики, переселяется сначала в Гослар, потом в Кирхорст под Ганновером, много путешествует, пишет роман «На мраморных утесах» (Auf den Marmorklippen, 1939). В 1941–44 состоит при штабе германского командования в Париже, работает над трактатом «Мир» (Der Friede, 1945) и дневниками, сближается с кругами Сопротивления. После снятия в 1949 запрета на публикации ведет активную писательскую деятельность до конца жизни, получает несколько литературных премий, путешествует по всему миру. С 1950 жил в городке Вильфлинген в Верхней Швабии.
Отсутствие систематических построений, преобладание непосредственных наблюдений и чуткость к историческим изменениям составляют специфику эссеистики Юнгера. В центре ее – «диагноз эпохи» и философия истории, что позволяет рассматривать Юнгера как одного из наиболее значительных свидетелей 20 века, фиксирующего наподобие «сейсмографа» радикальные изменения во всех областях жизни. Определяющим для его творчества на протяжении более 70 лет явился опыт 1-й мировой воины, которая подвела для него итоговую черту под всей «бюргерской эпохой». Именно здесь берут начало его размышления о технике, которая создает новый образ мира и планетарное господство гештальта рабочего. В ранних книгах Юнгера – знаменитый дневник «В стальных грозах» (In Stahlgewittern, 1920), «Штурм» (Sturm, 1923), «Перелесок 125» (Das Wäldchen 125, 1924), «Огонь и кровь» (Feuer und Blut, 1925) – война осмысливается не с точки зрения политики или морали, а как некий феномен жизни, «стихийный» природный процесс. В труде «Борьба как внутреннее переживание» (Der Kampf als inneres Erlebnis, 1922) Юнгер проводит своеобразный феноменологический анализ войны как некоей «первозданной» ситуации человека, которым движет «воля убивать», а также моментов внутреннего опыта воина («ужас», «эрос», «отвага», «страх»).
Для Юнгера 20–30-х гг., находившегося под большим влиянием Ницше и Шпенглера, особенно важно осмысление новых форм борьбы – «сражения военной техники» и «планомерного механического сражения», где главную роль играет солдат-рабочий – новый героический «тип». В основе трех наиболее значительных эссе этого периода – «Тотальная мобилизация» (Die totale Mobilmachung, 1930), «Рабочий. Господство и гештальт» (Der Arbeiter, 1932), «О боли» (Über den Schmerz, 1934) – лежит констатация наступления переходной эпохи с ее ситуацией нигилизма, когда старые ценности разрушены, а новые еще не установились. Задачами «тотальной мобилизации», выступающей сущностной чертой мировой войны, являются «приведение мира в состояние безграничного движения» и «превращение жизни в энергию», служащую единственной цели – вооружению. Скрытым «метафизическим» центром этого «физического» процесса выступает, по Юнгеру, «гештальт рабочего», претендующий на подлинное господство над миром: в противоположность бюргерскому индивидуализму он характеризуется тотальностью отношений, где решающую роль играет техника как «способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир». Ключом к пониманию этой действительности оказывается боль: в отношении к ней раскрывается сущность возникающего нового антропологического типа, для которого тело предстает не как ценность (противоположность боли), а как некий «форпост», которым можно пожертвовать в борьбе. В современных практиках аскезы и дисциплины, благодаря дистанцированию от собственной телесности, происходит «опредмечивание жизни», внедрение приказа и подчинения, скрывающего в себе «переход к будущему порядку» – к иерархии ценностей рабочего.
В посвященном М.Хайдеггеру более позднем эссе «Через линию» (Über die Linie, 1950), Юнгер пытается понять миссию современности как преодоление нигилизма, или «пересечение линии», проведенной между исчезающим и становящи
Козловски п миф о модерне поэтическая философия эрнста юнгера
1920 — In Stahlgewittern (В стальных грозах русское издание 2000 г)
1922 — Der Kampf als inneres Erlebnis (Война как внутреннее переживание)
1932 — Der Arbeiter. Herrschaft und Gestalt (Рабочий. Господство и гештальт, русские издания 2000 и 2002 года)
1934 — Afrikanische Spiele (Африканская игра)
1939 — Auf den Marmorklippen (На мраморных скалах)
1945 — Der Friede. Ein Wort an die Jugend Europas und an die Jugend der Welt (Мир. Слово к молодежи Европы и молодежи мира)
1949 — Strahlungen (Излучения, русское издание в 2002 г)
1949 — Heliopolis (Гелиополь, русское издание в 2000 г)
1957 — Gläserne Bienen (Стеклянные пчелы)
1959 — An der Zeitmauer (У стены времени)
1960 — Мировое государство (Der Weltstaat)
1970 — Annäherungen: Drogen und Rausch (Сближение: Наркотики и Опьянение)
1977 — Eumeswil (Оймесвил)
ПЕРЕВЕДЕНЫ НА РУССКИЙ:
В стальных грозах. Серия: Дневники XX века. Издательство: Владимир Даль, 2000 г.
Гелиополь. Издательство: «Амфора», 2000 г.
Излучения (февраль 1941 — апрель 1945) Издательство: Владимир Даль, 2002 г.
Рабочий. Господство и гештальт. Издательство: Наука, 2002 г.
Сердце искателя приключений. Фигуры и каприччо. Издательство: Ad marginem, 2004 г.
Годы оккупации (апрель 1945 — декабрь 1948). Серия: Дневники XX века. Издательство: Владимир Даль, 2007 г.
Сады и дороги. Издательство: Ad marginem, 2008 г.
Андрей Щеглов «Антихристов дух власти: Учение старца Евфимия – основателя староверского согласия “ бегунов-странников ” »
Учение Евфимия «О настоящем в древлеправославном последовании, несогласии с антихристовыми жрецами»
Андрей Щеглов (Б. Кутузов «Церковная «реформа» XVII века: как идеологическая диверсия и национальная катастрофа»/ИПА «ТРИ-Л»)
ГНОЗИС
Кристофер Бамфорд «Эзотеризм сегодня: Анри Корбен»
Анри Корбен «Шиизм и пророческая философия» (Пер. с франц. А. Кузнецова)
Священная история и метаистория
Скрытый имам и эсхатология
Андрей Смирнов «Престольная мудрость муллы Садра» (Аш-Ширази, Садр ад-Дин (мулла Садра). «Престольная мудрость» /«Восточная литература» РАН)
ТРАДИЦИОННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
Грант Тер-Абрамян «Пограничные этюды»
Марк Седгвик «Традиционализм в Иране» (Пер. с англ. В. Ванюшкиной)
Юрий Темников «Заметки о новых переводах Рене Генона на русский язык» (Р. Генон «Символика креста» / «Прогресс-Традиция»)
Андрей Щеглов «О принципах написания рецензий: термины и суть»
Рустем Вахитов (Ю. Эвола «Люди и руины» /»Русское стрелковое общество»)
Григорий Бондаренко – «Знаки беспокойного присутствия» (Е. Головин «Приближение к Снежной Королеве» /»Арктогея»)
Андрей Окара – «Александр Дугин: инструкция по ресакрализации бытия» (А. Дугин « Эволюция парадигмальных оснований науки», «Философия традиционализма», « Философия политики»/ «Арктогея»)
Виталий Аверьянов – «За порогом первозданного ужаса» (Р. Багдасаров «За Порогом»/ «ЮС-Б»)
Аркадий Малер – «Либеральное Aufhebung Эрнста Юнгера или Диалектика Модерна» (П. Козловски «Миф о модерне»: Поэтическая философия Э. Юнгера./«Республика»)
КОНТРТРАДИЦИЯ И КОНТРИНИЦИАЦИЯ
Жан Робен «Понятие контринициации у Ю. Эволы и Р. Генона» (Пер. с франц. В. Ванюшкиной)
Али Тургиев «Башни Сатаны» (тж. «семь башен Сатаны»)
Юрий Темников «Против “ эзотерики ”» : Рецензия на статью А. Дугина: «Контринициация (критические заметки по поводу некоторых аспектов доктрины Рене Генона)»
САКРАЛЬНАЯ ГЕОГРАФИЯ И ГЕОПОЛИТИКА
Филипп Паруа «Путешествие семьи Поло и Царство Пресвитера Иоанна» (Пер. с франц. В. Ванюшкиной)
Сергей Дунаев «Восточная топонимика ирреального»
Мусульманская эзотерическая геополитика
Гнозис и сакральная география
Виталий Аверьянов «Столкновение миссий»
О повестке дня русского «национализма»
Догадки Розанова о противостоянии цивилизаций
Карл Шмитт в попытке угадать «новый номос»
Какова миссия России?
Энтелехия или наша мечта о самих себе
Евгений Головин – «Друиды. Дороги. Деревья» (Г. Бондаренко «Мифология пространства древней Ирландии» / «Языки русской культуры»)
Андрей Окара – «Дурманящие иллюзии по имени “M itteleuropa ”» (К. Хаусхофер «О геополитике. Работы разных лет» / «Мысль»)
Андрей Щеглов «“Виртуальная реальность” – “бытийственная ложь” или “новые бытийственные горизонты”»?
Мария Мамыко «Креативная пустота»
Сокрытие через презентацию
Константин Крылов «Газонокосильщик»
Евгений Головин «В сторону легкомыслия»
Алексей Болдырев «Запрещенная социология»
Рустем Вахитов «Идеологические чары письма»
Виталий Аверьянов – «Рационализация консервативного дискурса» (М. Ремизов «Опыт консервативной критики» / « Фонд «Прагматика культуры»)
ПРОЗА
Сергей Жигалкин «Последний перевал» (рассказ)
Юлия Старцева «Падение Царьграда» (рассказ)
Эрнст Юнгер: земля и миф
© И. Д. Колесников
В статье рассматривается утверждение Эрнстом Юнгером нового способа истолкования мира – возвращение мифа. Любое истолкование исходит из стихий и проходит через человека, который не является субъектом. В отличие от Эрнста Бертрама и Фридриха Георга Юнгера, мифология Эрнста Юнгера совершенно иной формы – это наивное истолкование.
Ключевые слова: миф, смысл, земля, номос, греческие мифы, Прометей, консервативная революция.
Хайдеггер в записях «К Эрнсту Юнгеру» (1936-1940 гг.) говорит следующее: «Junger will die Freisetzung des Elementaren bzw. das Ja zu ihm, wie es jetzt ausbricht um wieder Urkrafte und Mutterboden zu finden. Die «Werte» und Ziele werden dem nach-geliefert – oder sind nur Ausschwitzungen der Urkrafte»[1]. Предварительный перевод: «Юнгер желает высвобождения элементарного и соответственно Да к нему, как это теперь вырывается, чтобы вновь прийти к стихийным силам и Матери-земле. «Ценности» и цели становятся до-ставленными (за-данными) (nach-geliefert) – или суть лишь выделения стихийных сил».
В вопросе о существе и истоке смысла Хайдеггер намечает две ведущие метафизические позиции: или ценности (смыслы) и цели приданы человеком («nach-geliefert» как даны-после, до-ставлены, до-сланы: ценности приписываются вещам, которые до оценивания «смысла не имели»), или же они исходят из самих стихий, ценности и смыслы заданы землёй.
Хайдеггером эти позиции противопоставлены, они составляют «или – или», в то время как Эрнст Юнгер вслед за Ницше[2] видит единство обеих. Человек становится тем природным существом, тем «сыном земли» и стихийных сил, который оценивает, «доставляет» смыслы; тем самым смысл доставляется не извне, но самой природой. В зрелые годы (1940-е) Юнгер противопоставляет природе технику (которая служит самопознанию человека: благодаря ей человек понимает, что он не есть), но в поздних письмах относительно своего эссе «Рабочий: господство и гештальт» (1934 г.) он говорит: «Рабочий – это титан и тем самым – сын Земли; он, как говорит Ницше, следует ее смыслу, причем даже там, где он, казалось бы, ее разрушает»[3].
Этот ход мысли (созвучный Гёте[4], говорившему, что человек действует согласно природе даже тогда, когда кажется, будто действует против неё) применяется Юнгером не только к действиям, но и к области смыслов: даже если они обращены против земли, то, тем не менее, даны человеку землёй, что означает их согласие с ней. Уже в относительно ранние годы творчества (эссе «Кровь», 1929 г.) Юнгер видит основание истолкования в жизни, а не в «оторванном» от неё разуме: «Явление дано, но только мощь и полнота крови устанавливают его ценность, делают его значительным, символическим и глубоким»[5].
Не существует явлений, которые даны «нейтрально»: они даются жизнью (в предельно широком понимании – стихиями) и жизнью истолковываются (в предельно мощном проявлении – кровью). Все смыслы и все истолкования природны и заданы жизнью, и если кажутся оторванными от неё – то исходят из нисходящей жизни. Нисходящая жизнь и задала то истолкование, которое послужило причиной (и служит основным проявлением) нигилизма, господство которого Юнгер подтверждает в эссе «О боли» (1934 г.)[6].
Перечислять все губительные проявления научного истолкования здесь не имеет смысла, но важно обратить внимание на две его особенности:
I. Учитывая тягу «плебейского вкуса» к «канону истины извечно народного сенсуализма»[7] (Ницше) осязаемого и наглядного, такое истолкование кажется естественным. Кажется, что проблема не так велика: ведь далеко не все посвящены в новейшие достижения науки, и обыватель с научными фактами зачастую и вовсе незнаком. Тем не менее, даже если обыватель не знает, как наука объясняет некоторый феномен, он точно знает, что наука его объясняет. В первую очередь наука даёт не знание о некотором явлении, но то сопровождаемое успокоенностью знание, что всем явлениям есть научное объяснение, все они вписаны в «картину мира».
II. Чему служит рациональное истолкование? Римские стоики с целью преодоления вещи (например, страха смерти) сводили её к фактичности, тем самым подрывая её – вещи – глубину. Но если у меня умрёт самый близкий человек, то никакие утешения разума мне не помогут. Альфред Кубин – друг Эрнста Юнгера – показывает абсурд таких объяснений в книге «Другая сторона». Когда жена главного героя умирает, знакомый парикмахер-философ на похоронах берёт его за руку и торжественно произносит: «В смерти субъект выходит на диагональ между пространством и временем, пусть вас это утешит!»[8] Чему, если оно не помогает, служит подобного рода «истолкование»? Подобно тому, как – согласно ходу мысли Юнгера – сначала появляется фотографическое зрение, позволяющее изобрести фотоаппарат (не наоборот), так и здесь: сначала должно быть уже слепым по отношению к полноте вещи и глубине явления, чтобы такое истолкование обосновало уже данную слепоту рациональными доводами (лат. «ratio»: разум, основание, обоснование post factum).
Это истолкование привело к нигилизму, для преодоления которого необходимо новое истолкование – миф.
Мифология в XX в. обретала различную форму. С одной стороны, можно назвать Эрнста Бертрама, входившего в «круг Георге». Его книга «Ницше: опыт мифологии» манифестирует мифологическое отношение к миру: «Всё совершившееся становится образом, всё живое – легендой, всякая действительность – мифом»[9]. Обращаясь к мифу Ницше, Эрнст Бертрам не разоблачает его, но доверяет ему. Этот мир таков, что Ницше становится легендой, образом – зачем в таком случае разоблачать его? Любое разоблачение мифа основывается на слепоте по отношению к тому, что облик вещи принадлежит ей. Видимость (облик) – не ложна, она принадлежит вещи в той же мере, что и её сущность (если и вовсе не составляет эту сущность).
С другой стороны, возвращение мифа обрело иную форму в творчестве Фридриха Георга Юнгера – младшего брата Эрнста. Летом 1939 г. он заканчивает работу над «Совершенством техники»[10], в конце которой говорится о homo faber, прообразом которого служит Гефест – это исключение Олимпа. Фридрих Георг приводит строки из «Трудов и дней» Гесиода:
Землю теперь населяют железные люди. Не будет
Им передышки ни ночью, ни днём от труда и от горя[11].
Фридрих Георг находит выход: через несколько лет после «Совершенства техники» выходят в свет его «Греческие мифы» («Греческие боги» в 1943 г. и «Титаны» в 1944 г.). Сложно возвращать миф, говоря о нём – тем самым обходя его, – но можно говорить мифом, ведь миф – не представление, не мировоззрение: в древнегреческом μυθος – слово, наряду с επος и λóγος. Поэтому, когда Фридрих Георг излагает мифы Древней Греции – это также критика современной эпохи, также размышления о смыслах, но на ином языке. Критика современной эпохи, проводимая на языке метафизики, увязает: для полноты критики необходим уход от того языка, которым пользуется подлежащее критике. в качестве такого языка Фридрих Георг избрал древнегреческие мифы.
В иной форме возвращение мифа намечено Эрнстом Юнгером. Огонь, воздух, вода, земля – неотъемлемая основа его мышления, которое выделяет теллурическое и солярное начала. Предшественником мифологии этого рода является Ницше, чьи два начала – аполлоническое и дионисийское – послужили мощнейшей мифологемой философии в XX в.
Тем не менее основу мифологического[14] зрения Юнгера составляют не только мифологемы: и в этом он отличен от Эрнста Бертрама и Фридриха Георга Юнгера. Мифическое оказывается шире: это не совокупность определённых образов, это усмотрение образа. Мифологическим является то видение, которое доверяет облику вещи, а не разоблачает её рассудком, и только тогда вещь предстанет в своей полноте, а явление – в своей глубине, и только тогда в единичном скажется Всеобщее, Всё. В случае Юнгера это можно назвать наивным истолкованием (не в том смысле, что оно является «недалёким», но в том же смысле, в каком Гомер – наивный поэт, поэт по наитию). Наивное истолкование не основывается ни на каких предпосылках, оно позволяет явлению говорить за себя.
Это можно видеть на следующем примере. Кирххорст, 2 мая 1945 г. Германия на грани поражения, Кирххорст заполонён оккупировавшими его союзниками: всюду чувство крушения. Дневниковая запись Юнгера в этот день начинается с того, что в саду цветут одичавшие белые нарциссы. Далее: «Крестьяне снова в поле, хотя у них расположились на постой пирующие орды. Но крестьянин с плугом, пашущий своё поле, в то время как по дорогам идут войска, представляет собой мощный образ неустанного хода»[15].
Среди оккупации крестьянин выходит в поле – Юнгер видит в этом знак к спокойствию за неустанный ход вещей. Что происходит, когда крестьянин выходит в поле? Если смотреть на это со стороны фактичности, получится тавтология: «крестьянин просто выходит в поле». Крестьянин, выходящий в поле во время войны, – не факт, но образ, символ, в котором через единичное сказывается Всё.
Таким образом, встаёт вопрос о том, что делает мифологическое видение? Мифологическое видение не разделяется со словом, которое вмещает его, – таким образом, возвращение мифа есть требование иного языка. Говорение, вмещающее полноту, также обретало различные формы. В случае Хайдеггера – это возвращение к подлинному языку (не совсем к народному: к народу стремились немецкие романтики, у Хайдеггера этого нет; он возвращается к исконному языку). В случае Юнгера – предельная работа над стилем. Стиль Юнгера в «Сердце искателя приключений» (1939 г.) – единственно-возможная форма сказывания увиденного (его «фигуры и каприччо»). Когда Юнгер в дневниках записывает особенности языка – будь то оттенки согласных букв или первичность мощи существительных над глаголами, – он выявляет мифическое языка. Вещь обретает свою полноту в мифическом слове, то есть в том слове, которое несёт образ: это и есть предельная строгость языка.
Мифологическое видение всегда говорит со стороны порядка и всегда этот порядок обнаруживает (порядок в смысле греческого «κóσμος», красоты устроения). Отсюда любовь Эрнста и Фридриха Георга к физиогномике: обнаруживая типическое, она утверждает порядок мира. Когда Эрнст делает в своих дневниках заметку, что некто принадлежит к тому же типу, что и другой человек, он не стремится к психологическому господству над этим человеком: он просто подтверждает наличие типичного, повторяющегося. В этом отношении типическое в физиогномике покоится в столь же глубинных пластах духовного, как поэзия с её непрестанным возвратом и музыка с её ритмикой.
Порядок, сказывающийся в мифическом, исходит из земли: он основан в номосе. Карл Шмитт возвращает слову «νóμος» утраченное значение. Его принято переводить как «закон», однако тогда возникает смешение значений, ведь слово «νóμος» значит также «установление, обычай, привычка» (в чём он приближается к εθος и ñθος[16] ). Понимание номоса обретает новое измерение, если обратиться к тому же слову, ударение в котором падает на последний слог – «νομóς», что означает «пастбище, выгон[17], местопребывание, обиталище».
Шмитт связывает это с земельными наделами: номос как изначальное распределение земли; в метафизическом и мифическом рассмотрении номос оказывается тем местом, в котором обитает человек, которое отведено человеку. Беззаконие всегда карается. Так или иначе, «задавать меру должен νóμος, а не постановление демократического народного собрания (ψηφισμα)»[18].
Немецкий классический филолог Феликс Хайниманн в 1945 г. защитил диссертацию «Номос и фюсис»[19], в которой рассматривается историчность понимания закона в античности. Софисты, противопоставляя природе (φυσις) положение (θεσις), приходят также к противопоставлению природы и номоса. Геродот дал возможность узнать примеры законов и обычаев других народов, в результате чего свои законы утратили прочность основания, ведь оказалось, что «бывает и иначе», чем воспользовался Гиппий, который в «Протагоре» (337 d) Платона говорит, что «закон, властвуя над людьми, принуждает ко многому, что противно природе»[20].
Один из учеников Анаксагора, Архелай, утверждал, что справедливое и безобразное существует «ο υ φυσει, αλλα νóμω»: «не по природе, а по установлению» (Diog. Laert. II, 16). Хайниманн видит в самом этом предложении то, что номос здесь противопоставляется природе («не по природе, а по установлению»: они противопоставлены). Тем не менее внимание должно обратить на то, что «по установлению» существуют справедливое и безобразное, но не беззаконное и прекрасное, которые существуют по природе. Что бы ни установило народное собрание (ψηφισμα) в качестве справедливого, беззаконие установлено им быть не может, беззаконие существует по природе, оно очевидно[21], и что бы ни было признано безобразным, прекрасное установлено природой.
Порядок рождён землёй, он не произволен, и мифическое сущностно принадлежит ему. Крестьянин, выходящий в поле во время войны, напоминает о номосе, он являет собой номос. Нигилизм являет собой временный этап обновления порядка: так, в «Мраморных утёсах» все ужасы служат очистительным огнём. В поздние годы Юнгер придерживается того же отношения к «современному помрачению». Господство гештальта рабочего исходит из земли, но и его преодоление также исходит из неё: требование нового истолкования есть требование самой Земли, что верно отмечает А. В. Михайловский: «В данном случае мы имеем дело с консервативной ре-волюцией (от лат. re-volvere), с сохраняющим возвращением/превращением, субъект которого – не человек. Власть титанов преодолевается в теллурическом измерении, через «революцию Земли» (Erdrevolution)»[22].
Помимо «революции Земли», у Юнгера будет также «одухотворение Земли» (Erdvergeistigung)[23]: у Юнгера не случайно часто встречаются образы Антея и Прометея. Дух, некогда оторвавшийся от земли (Гегель), вновь возвращается к ней: он становится стихией. Человек, титанически стоящий между Ураном и Геей, связывает их между собой (то же в «кресте» Хайдеггера): будучи сыном Земли, он призван внести в неё дух. Природа обрастает мифом через человека.
Список литературы
1. Бертрам Э. Ницше: опыт мифологии / пер. с нем. А. П. Шурбелёва. – Санкт-Петербург : Владимир Даль, 2013.
2. Гёте И. В. Избранные философские произведения / пер. с нем. А. И. Герцена. – Москва : Наука, 1964.
3. Козловски П. Миф о модерне: Поэтическая философия Эрнста Юнгера / пер. с нем. М. Б. Корчагиной, Е. Л. Петренко и Н. Н. Трубниковой. – Москва : Республика, 2002.
4. Кубин А. Другая сторона / пер. с нем. К. Белокурова. – Москва ; Екатеринбург : Кабинетный учёный, 2013.
5. Михайловский А. В. Миф, история, техника: размышления Эрнста Юнгера у «стены времени» // История философии. – 2010. – № 15. – С. 57–82.
6. Ницше Ф. Полное собрание сочинений : в 13 т. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» / пер. с нем. Н. Н. Полилов, К. А. Свасьян. Москва : Культурная Революция, 2012.
7. Платон. Сочинения в четырёх томах. Т. 1 / пер. с нем. В. С. Соловьёва. – Санкт-Петербург : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006.
8. Шмитт К. Номос земли / пер. с нем. К. Лощевского и Ю. Коринца. – Санкт-Петербург : Владимир Даль, 2008.
9. Юнгер Ф. Г. Греческие мифы / пер. с нем. А. П. Шурбелёва. – Санкт-Петербург : Владимир Даль, 2006.
10. Юнгер Ф. Г. Язык и мышление / пер. с нем. К. В. Лощевского. – Санкт-Петербург : Наука, 2005.
[1] Heidegger M. Gesamtausgabe, Bd. 90: Zu Ernst Junger / M. Heidegger. Vittorio Klostermann, Frankfurt am Main, 2004. S. 15.
[2] Призыв Заратустры «Пусть сверхчеловек станет смыслом земли» вовлекается в игру, заложенную языком: смысл земли – и родительный падеж объекта, и родительный падеж субъекта: с одной стороны, сверхчеловек должен стать смыслом, ради которого земля, с другой, смыслом, исходящим из самой земли. Но дело в том, что для Ницше оба значения вбираются в одно. Сверхчеловек – новый смысл земли, и смысл этот устанавливает сама земля через своих сынов – людей.
[3] Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли / пер. с нем. А. В. Михайловского. СПб. : Наука, 2000. С. 433.
[4] См.: Гёте И. В. Избранные философские произведения / пер. с нем. А. И. Герцена. М. : Наука, 1964. С. 37–39.
[5] Юнгер Э. Рискующее сердце / пер. с нем. В. Микушевича. СПб. : Владимир Даль, 2010. С. 284.
[6] «Мы находимся в последней и причем чрезвычайно примечательной фазе нигилизма, которую знаменует то, что новые порядки уже продвинулись далеко вперед, а соответствующие этим порядкам ценности еще не стали видимы» (Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли. С. 526).
[7] Ницше Ф. Полное собрание сочинений : в 13 т. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» / пер. с нем. Н. Н. Полилов, К. А. Свасьян. М. : Культурная революция, 2012. С. 26.
[8] Кубин А. Другая сторона / пер. с нем. К. Белокурова. М. ; Екатеринбург : Кабинетный учёный, 2013. С. 139.
[9] Бертрам Э. Ницше: опыт мифологии / пер. с нем. А. П. Шурбелёва. СПб. : Владимир Даль, 2013. С. 15.
[10] Символично то обстоятельство, что тираж уже напечатанной книги в 1944 г. хранился в типографии во Фрейбурге, когда случайное попадание бомбы уничтожило склад со всем тиражом книги, критикующей слепой характер техники.
[11] Примечательно, что у Гесиода речь идёт не о золотом веке, но о золотом роде людей: «Χρυσεον μεν πρωτιστα γενος μερóπων ανθρωπων» (Hes. WD. 109). Не так, что время ухудшается, а люди остались теми же: хуже становятся сами люди.
[12] См.: Юнгер Ф. Г. Язык и мышление / пер. с нем. К. В. Лощевского. СПб. : Наука, 2005. – 300 с. Это превращение было замечено ещё Шпенглером в первом томе «Заката Европы»; оно – необходимое достояние фаустовской души, усматривающей во всём становление вместо присутствия (у души аполлонической).
[13] Юнгер Ф. Г. Греческие мифы / пер. с нем. А. П. Шурбелёва. СПб. : Владимир Даль, 2006. С. 8–9.
[14] Мифологии Эрнста Юнгера в таком смысле посвящено исследование Петера Козловски «Миф о Модерне»: Козловски П. Миф о модерне. Поэтическая философия Эрнста Юнгера / пер. с нем. М. Б. Корчагиной, Е. Л. Петренко и Н. Н. Трубниковой. М. : Республика, 2002. 239 с.
[15] Юнгер Э. Годы оккупации / пер. с нем. И. П. Стребловой. СПб. : Владимир Даль, 2007. С. 68.
[16] У Гесиода «νóμοι καì ñθεα»; Пиндар: «νóμος πáντων βασιλευς», «закон владыка всем».
[17] Также в русском: слово «закон» фонетически схоже со словом «загон»; корень «кон» в «законе» тот же, что в прилагательном «исконный»: кон есть начало. Закон – из-начальная данность (по смыслу это близко к греческому αρχη: начало правит).
[18] Шмитт К. Номос земли / пер. с нем. К. Лощевского и Ю. Коринца. СПб. : Владимир Даль, 2008. С. 48.
[19] См.: Heinimann F. Nomos und Physis: herkunft und Bedeutung einer Antithese im griechischen Denken des 5. Jahrhunderts / F. Heinimann. Verlag Friedrich Reinhardt, Basel, 1945. 221 S.
[20] Платон. Сочинения в четырёх томах. Т. 1 / пер. с нем. В. С. Соловьёва. СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. С. 231.
[21] См. «Антигону» Софокла, где Креонт, отказавший телу Полиника в погребении, навлёк на свой род проклятие богов, ибо учинил беззаконное. Беззаконники подвергаются божественному наказанию и у Гомера в «Одиссее» (пример с женихами Пенелопы).
[22] Михайловский А. В. Миф, история, техника: размышления Эрнста Юнгера у «стены времени» // История философии. 2010. № 15. С. 65.
[23] Юнгер Э. Семьдесят минуло: дневники 1965-1970 / пер. с нем. Е. Воропаева. – М. : Ад Маргинем Пресс, 2011. С. 29.