в каком селе марийского края началась деятельность а в григорьева
Григорьев Александр Владимирович
Григорьев Александр Владимирович (28 мая 1891, дер. Пертнуры — 25 августа 1961, Москва) — марийский советский художник, общественный деятель и академик, действительный член Государственной Академии художественных наук, заслуженный деятель искусств Марийской АССР (1961), основатель художественно-исторического музея в Козьмодемьянске.
Александр Григорьев родился в 1891 году в семье учителя, в селе Петнуры, что недалеко от Козмодемьянска. В мальчике рано проявилось желание заниматься живописью. Это был период становления национального изобразительного искусства, и художественное образование было среди марийских живописцев достаточно редким. Григорьев одним из первых художников из мари получает профессиональное образование и академическую выучку. Сначала он поступает в Казанское художественное училище, где занимается под руководством известного художника Н. Фешина. Затем продолжает образование в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, которое в предреволюционные годы было бурлящим котлом разнонаправленных тенденций в искусстве: от академического реализма до авангардных поисков.
В 1919 г. Григорьев вместе со своей молодой женой, москвичкой Евгенией Баклановой, возвращается из Москвы на родину, чтобы развернуть здесь бурную общественную деятельность. Судьба родного края и художественное просвещение земляков он считал делом своей жизни. Мечтой художника было создать в своем городе «малую Третьяковку». Старанием и талантом Александра Владимировича эта мечта впоследствии воплотится в реальность. А пока Григорьев возглавляет волостной отдел народного образования, при его содействии открывается декоративно-художественная мастерская, организуется первая местная художественная выставка, создается художественная школа и краеведческий музей с художественным отделом.
Председатель уездного комитета РКП (б) (1920). Участник Всероссийского совещания активных работников мари, Всероссийской конференции марийских коммунистов. Делегат 10-й конференции РКП (б), 8-го Всероссийского съезда Советов. Инструктор ЦК РКП (б) (1922).
В 1922 г. Григорьева отзывают в Москву, молодые энергичные, образованные люди были необходимы молодому советскому государству, заново выстраивающему принципы нового искусства, образования, музеев.
В этом же году Григорьев вместе с последним председателем товарищества передвижников и ещё несколькими единомышленниками основывают АХРР – ассоциацию художников революционной России, которая оказала ключевое влияние на все искусство советского периода в нашей стране, до 1927 года Григорьев — её председатель.
Основатель и председатель объединения «Союз советских художников» (1928—1932). Заместитель директора Третьяковской галереи, художественный редактор Госиздата, заведующий отделом Музея Революции.
Григорьев работал не жалея себя, на износ в напряженной общественной, творческой, организаторской атмосфере, помогал советом, изыскивал материальные средства, руководил объединениями художников, организовывал выставки. Здоровье его стало ухудшаться. Над художником-активистом начинают сгущаться тучи: машина репрессий 30-х гг. продолжает набирать обороты. 8 лет в совхозе НКВД под Карагандой, вычеркнутые из жизни художника. Письма в вышестоящие инстанции с просьбами восстановить справедливость. После освобождения в 1946 году ярлык «враг народа» не был снят. Несколько лет он жил в своём доме в Тарусе, полуразрушенном немцами, зарабатывал тем, что писал вывески для закусочных и кафе. В 1954 году художник был реабилитирован, ему назначили пенсию общесоюзного значения, присвоили звание заслуженного деятеля искусств МАССР.
Александр Владимирович Григорьев скончался в августе 1961 года, похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы. Его именем назван Козьмодемьянский историко-художественный музей в городе Козьмодемьянске и Государственная премия Республики Марий Эл в области изобразительного искусства. Работы художника находятся в Третьяковской галерее, Русском музее, музеях городов России, Италии, Франции, Великобритании и др. стран.
В Козмодемьянске установлен памятник — скульптурный бюст А.В.Григорьева.
«А началось всё с гражданской войны. Тогда по волжским городам путешествовала Волжско-камская передвижная выставка, которую организовали художники Казани. Они решили показать и своё творчество, и мастерство старых художников. Когда картины доехали до Козьмодемьянска, грянула война. Сопровождавшие выставку просто побоялись вести её дальше. Так в 1918 году она обрела свой новый дом. Неизвестно, что было бы дальше с художественными работами, которые остались на сохранение в отделе народного образования, но осенью этого года в Козьмодемьянск приехал Александр Владимирович Григорьев. В 1919 году его назначили начальником отдела образования, и, увидев картины, он решил организовать в городе музей…. Александр Григорьев был одним из первых профессиональных марийских художников. Учёба в Москве у прославленных мастеров, таких как Николай Фешин, выставки именитых мастеров, любовь к искусству — все это подвигло его на создание музея, который впоследствии он называл «Малой Третьяковкой», поскольку здесь было собрано много работ русских художников начала века…. В 1937 году в ночь на 7 ноября он был арестован. Почти девять лет лагерей и клеймо «враг народа» круто изменили его жизнь. Он освободился в 1946 году, но получил запрет на жительство в Москве, несмотря на то, что там была его семья. Григорьев уехал в Калужскую область, в Тарусу, где целое десятилетие прожил забытый фактически всеми, кроме нескольких своих друзей-художников, старавшимися помочь, потому что Григорьев бедствовал…. В 1956 году Григорьева реабилитировали, и он вновь становится популярным…. Сам Григорьев не забывает о своей «Малой Третьяковке», фонд которой вновь пополняется с его помощью. Так продолжалось до 1961 года, последнего года в жизни художника…. Впоследствии музей естественно не остался без поддержки. И официальные органы, и художники передавали ему работы. Но та изюминка, собрание живописи, которым музей гордится — заслуга Александра Владимировича Григорьева. Это живописные подлинные полотна И. Айвазовского, Р. Судковского, Т. Неффа, Л. Каменева, К. Маковского, П. Кончаловского, А. Корзухина, И. Машкова и других. Здесь представлена лучшая экспозиция произведений Н. Фешина».
Григорьев Александр Владимирович
Александр Владимирович Григорьев – живописец, деятель искусства.
Александр Григорьев родился в 1891 году в семье учителя, в селе Петнуры, что недалеко от Козмодемьянска. В мальчике рано проявилось желание заниматься живописью. Это был период становления национального изобразительного искусства, и художественное образование было среди марийских живописцев достаточно редким. Григорьев одним из первых художников из мари получает профессиональное образование и академическую выучку. Сначала он поступает в Казанское художественное училище, где занимается под руководством известного художника Н. Фешина. Затем он продолжает образование в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, которое в предреволюционные годы было бурлящим котлом разнонаправленных тенденций в искусстве: от академического реализма до авангардных поисков.
В 1919 г. Григорьев вместе со своей молодой женой, москвичкой Евгенией Баклановой, возвращается из Москвы на родину, чтобы развернуть здесь бурную общественную деятельность. Судьба родного края и художественное просвещение земляков он считал делом своей жизни. Мечтой художника было создать в своем городе «малую Третьяковку». Старанием и талантом Александра Владимировича эта места впоследствии воплотится в реальность. А пока Григорьев возглавляет волостной отдел народного образования, при его содействии открывается декоративно-художественная мастерская, организуется Первая местная художественная выставка, создается художественная школа и краеведческий музей с художественным отделом.
В 1922 г. Григорьева отзывают в Москву, молодые энергичные, образованные люди были необходимы молодому советскому государству, заново выстраивающему принципы нового искусства, образования, музеев.
В этом же году вместе с последним председателем товарищества Передвижников и еще несколькими единомышленниками Григорьев основывают АХРР – ассоциацию художников революционной России, которая оказала ключевое влияние на все искусство советского периода в нашей стране. Григорьев работал не жалея себя, на износ в напряженной общественной, творческой, организаторской атмосфере, помогал советом, изыскивал материальные средства, руководил объединениями художников, организовывал выставки. Здоровье его стало ухудшаться. Над художником-активистом начинают сгущаться тучи: машина репрессий 30-ых гг. продолжает набирать обороты. В 38 его арестовали. 8 лет в совхозе НКВД под Карагандой, вычеркнутые из жизни художника. Письма в вышестоящие инстанции с просьбами восстановить спарвдливость. После освобождения в 1946 году ярлык «враг народа» не был снят. Несколько лет он жил в своем доме в Тарусе, полуразрушенном немцами, зарабатывал тем, что писал вывески для закусочных и кафе. В 1954 году художник был реабилитирован, ему назначили пенсию общесоюзного значения, присвоили звание заслуженного деятеля искусств МАССР.
Александр Владимирович Григорьев скончался в августе 1961 года, похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.
Республика помнит:
Художник Александр Григорьев: биография, личная жизнь, фото
Такой популярный вид изобразительного искусства, как живопись, всегда был одним из самых любимых у человечества. Через картины художник не только общается с людьми, передает свое настроение, свои мысли. По картинам можно читать целые эпохи. История русской культуры знает немало талантливых пейзажистов, внесших свой вклад в развитие искусства в России. Одним из таких является художник Александр Григорьев.
Живописец по призванию
Григорьев Александр Владимирович родился в 1891 году в нынешней Республике Марий Эл, в семье простых сельских учителей. Впоследствии стал главным художником этого края. Уже с ранних лет будущий художник стал проявлять большой интерес к изобразительному искусству, что и стало первым шагом к получению профессионального образования в этой сфере: сначала это было Казанское художественное училище, а затем Московское училище живописи, ваяния и творчества. В первом учебном заведении он обучался искусству под руководством известного художника Николая Ивановича Фешина.
Деятельность в родном крае
Работа в Москве и арест
Период 20-30-х годов оказывается совсем не простым не только для жизни социальной, но и культурной, однако Александр Григорьев работает на износ, организовывая художественные выставки и руководя советом объединения художников и при этом находя средства на развитие российского искусства.
В 30-е годы наступает жесткий период репрессий, и талантливый художник и искусствовед попадает под пристальное внимание властей. В 1934 году он проводит выставку своих собственных работ, в 1938 году его арестовывают. Долгие 8 лет Григорьев проводит в лагере под Карагандой, и в 1946 году его освобождают, однако официально все еще считают «врагом народа». Так, после войны вплоть до 1954 года он проживает в полуразрушенном войной доме в Тарусе (Калужская область) и зарабатывает на жизнь написанием вывесок.
В 1954 году художника Александра Григорьева реабилитируют. Ему присваивается звание заслуженного деятеля искусств МАССР и назначается общесоюзная пенсия.
Александр Григорьев умер в 1961 году и был похоронен на Новодевичьем кладбище.
Наследие
В музее «Малая Третьяковка», который активно поддерживался не только самим Григорьевым, но и другими живописцами, сегодня можно увидеть подлинные картины знаменитого русского художника-мариниста Ивана Константиновича Айвазовского, не менее известного художника Руфина Гавриловича Судковского (также мариниста) и многих других живописцев России. Работы же самого Александра Григорьева можно увидеть как в Малой Третьяковке, так и в музеях других городов России. Также они выставлены в галереях Англии, Франции, Италии и ряда других стран.
Сегодня в Республике Марий Эл присуждается муниципальная премия в области изобразительного искусства имени Александра Григорьева. Также его имя носит Козьмодемьянский историко-художественный музей (та самая «Малая Третьяковка»).
LiveInternetLiveInternet
—Рубрики
—Подписка по e-mail
—Поиск по дневнику
—Интересы
—Постоянные читатели
—Статистика
Город Козьмодемьянск. Художественно-исторический музей им А.В Григорьева
А. В. Григорьев родился 28 мая 1891 года в семье учителя в селе Пертнуры, что недалеко от Козьмодемьянска. Одним из первых среди народа мари Александр Владимирович получает профессиональное художественное образование. Сначала Казанская художественная школа, где его учителем был Н. И. Фешин, затем Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где он учился у А. Архипова, И. Машкова.
В 1919 г. Григорьев вместе со своей молодой женой, москвичкой Евгенией Григорьевной Баклановой, возвращается из Москвы на родину.
Григорьев, возглавляя в это время волостной отдел народного образования, развернул бурную деятельность, которая заметно подняла уровень культурного образования в крае; открывается декоративно-художественная мастерская, организуется Первая местная художественная выставка, создается художественная школа и краеведческий музей с художественным отделом.
В 1922 г. Григорьева отзывают в Москву, где он занимается делами музеев к вопросами изобразительного искусства.
В этом же году П. А. Радимов, Е. А. Кацман и А. В. Григорьев стали организаторами АХРРа (Ассоциации художников революционной России). Этим крупным объединением художников, стоящих на реалистических позициях в живописи,с 1923 по 1927гг.руководитГригорьев.
Огромная организаторская работа мало оставляла времени Григорьеву для творчества. Лишь в 30-ые гг. Григорьев делает свой творческий отчет в клубе московского завода «Каучук». То была первая и единственная выставка художника.
В настоящее время в художественной коллекции музея свыше 1200 произведений живописи, более 1750 графических работ, а также небольшая коллекция скульптуры, фарфора, предметов декоративно-прикладного искусства.
Исторический отдел представлен яркими событиями жизни города и марийского края.
В 1919 году только что сформированный музей расположился в бывшем доме куща Торсуева, а в 30-ом году переехал в Смоленский собор, тем самым спас храм от разрушения в тяжелые 30-е годы. Но позднее, в 1998 году, храм передали верующим, и музейная коллекция переехала в отреставрированный купеческий особняк, построенный в 1883г. купцом Пономаревым и считающийся самым красивым по архитектуре и отделке в городе. Это было большим везением для коллекции, особенно для художественного отдела. Дух купеческого дома делает экспозиции музея какими-то теплыми, домашними. И восприятие живописи, пожалуй, здесь иное, нежели в современных арт-галереях.
А.В. Григорьев. Судьба думающего интеллигента: от мечтателя до лагерного узника.
К 130-летию художника, основателя Козьмодемьянского музея и культурного общественного деятеля.
Что значит переломный момент в жизни? Это когда происходит нечто, после чего прежней жизни уже не будет. Даже если очень захотеть. Подобные «переломы» происходили и в жизни целой страны, и в жизни отдельного человека.
Эта статья посвящена Александру Владимировичу Григорьеву, чья жизнь была переломлена 1938 годом на «до» и «после». Его судьба типична для судьбы думающего интеллигента, которого пытались перемолоть жернова сталинского молоха.
Цель этой статьи, рассмотрев главные вехи в судьбе Григорьева, постараться ответить на вопрос: «Пути Господни неисповедимы, или Была ли неизбежной для Григорьева судьба лагерного узника?»
События «до» развивались стремительно: учеба, работа, служение обществу, личная жизнь. Личность и активная жизненная позиция Александра Григорьева начали формироваться еще до революции и были связаны с крупными центрами России: Казанью и Москвой. Кипучие послереволюционные годы Григорьева были связаны с провинциальным Козьмодемьянском и вновь с Москвой и другими городами и весями молодой советской страны.
Александр Владимирович Григорьев родился 28 мая 1891 года в селе Пертнуры Козьмодемьянского уезда, в семье сельского интеллигента: его отец был учителем. Отец, имея крестьянское происхождение, понимая значимость образования, дает возможность своему сыну продолжить начальное обучение в губернской Казани. Сначала это была учительская семинария, во время учёбы в которой, по воспоминаниям козьмодемьянской комсомолки 1920-х годов Софьи Красильниковой, юноша «в Казани получил первое боевое революционное крещение и испытал жестокости губернской тюрьмы…» [1]. Именно за участие в революционных демонстрациях в 1909 году Григорьев был исключен из семинарии и выслан на родину под надзор полиции, а затем вновь восстановлен.
Александра Григорьева, обнаружившего большую тягу к живописи, влекло искусство, а не учительская стезя (хотя на этой дороге не раз окажется Григорьев), потому осознанным и целенаправленным выбором была учеба в крупном центре образования и художественной культуры Волго-Вятского края – Казанской художественной школе (1910 – 1915гг.). Его учителями были П.П. Беньков и ныне всемирно известный художник Н.И. Фешин. Учёба в школе познакомила и подружила юношу со многими будущими известными художниками, чьи работы, благодаря его стараниям, впоследствии заняли достойное место в Козьмодемьянской музейной картинной галерее, сформированной при участии Григорьева.
Дальнейшее профессиональное образование Григорьев получает в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1915–1917гг.). Будущий художник-реалист учится в мастерских известных художников К.А. Коровина, А.Е. Архипова, В.Н. Мешкова, И.И. Машкова. Крепкие связи не раз соединят художника со своими учителями: Григорьев, позднее занимая ведущие должности в Москве, всегда будет готов помочь и поддержать старую художническую интеллигенцию.
Москва не только подытожила формирование Григорьева как художника, но и дала очередной опыт осознания себя как личности с активной жизненной позицией. Москва подарила ему, как покажет время, и верную спутницу всей его жизни – москвичку Евгения Бакланову, с которой Григорьев познакомился во время работы в Земском союзе, будучи студентом МУЖВЗ.
Обе революции 1917 года – и Февральскую, и Октябрьскую – Григорьев встретил в Москве. Человек из народа, из сельской глубинки, он принял их и встал на сторону новых преобразований, поддерживая идеи социал-демократии, большевизма и смены власти. Свято веривший в силу революции, Григорьев тогда, наверное, не согласился бы со словами Николая Бердяева о том тягостном времени: «Русская революция была концом русской интеллигенции…». Может, позднее, в лагерях, где собрался цвет русской репрессированной интеллигенции, Григорьев и задумался о праведности сказанных философом слов?! А пока Григорьев – в водовороте революционного времени.
После октябрьского переворота Григорьев участвовал в разгоне руководства Земского союза во главе с князем Трубецким, а уже в декабре 1917 года вошёл членом в преобразованный Главный комитет Земского союза, в котором проработал статистиком в закупочном отделе до его ликвидации осенью 1918 года.
Свои творческие и организаторские способности Григорьев уже проявил в Козьмодемьянске и родном уезде, куда молодая семья Григорьевых приезжает в сентябре 1918 года. Григорьев прошел здесь сложный путь, закаливший его для дальнейшей работы, начиная с должности простого сельского учителя – преподавателя рисования и общеобразовательных предметов в селе Еласы – и заканчивая уполномоченным Наркомпроса РСФСР по делам музеев в Козьмодемьянске. А между этими отправными точками – целый ряд значимых событий, происходивших в жизни города и уезда-кантона, к которым А.В. Григорьев как художник и как организатор имеет самое непосредственное отношение. Это открытие в Еласах воскресной студии рисунка для коренного населения – марийцев, работа в волостном отделе народного образования, который при Григорьеве стал работать лучше других, служение губернским внешкольным инструктором марийских школ, открытие в Козьмодемьянске декоративно-художественной мастерской для выполнения декораций для спектаклей и представлений, организация в 1919 году художественной школы, преобразованной в 1920 году в Козьмодемьянские свободные государственные художественные мастерские, где художник ведет преподавательскую деятельность, заведование Козьмодемьянским внешкольным подотделом уездного отдела народного образования.
Григорьев как художник умел разглядеть талант в других. Например, он даст путёвку в жизнь бывшему ученику Козьмодемьянских художественных мастерских В.В. Сурьянинову, будущему Заслуженному художнику РСФСР, известному советскому плакатисту. Оценив неординарные способности начинающего художника, Григорьев позже в 1920-е годы перевез его с собой в Москву и устроил его жить у себя. Он поддержит Д.П. Мощевитина, соученика по КХШ, когда тот, испытав ужасы голода в Поволжье, окажется в Москве. Григорьев тоже предложит ему своё участие и кров.
Интеллигент с деревенскими корнями, Александр Владимирович быстро начал преодолевать ступени лестницы, ведущей вверх. Он развернул бурную деятельность, которая заметно подняла уровень культурного образования в крае. И апофеозом его подвижничества стало открытие в Козьмодемьянске музея, который носит его имя. Григорьев поддерживает идею козьмодемьянского учителя гимназии С.В. Бочкарева о создании музея, сам подыскивает здание для коллекции произведений известных живописцев, собирает вокруг себя единомышленников, молодых художников. 7 сентября 1919 году музей был открыт, став первым музеем в Казанском крае, созданным в послереволюционные годы. «Золотой фонд» художественной коллекции был сформирован в период 1919 – 1925 годов, важную роль в этом сыграл Григорьев. Это были поступления произведений искусства из фонда Казанского губернского музея, приобретения у казанских и московских художников, также была закупка части коллекции (в основном это были работы мирискусников) у знатока искусства и коллекционера А.Ф. Мантеля, поступление художественных экспонатов из Москвы из Центрального хранилища Государственного музейного фонда.
А.В. Григорьев как художник-реалист дискуссировал с «левыми», «формалистами-кубо-футуристо-лучисто-ничевокистами»[2], доказывающими, что на смену отвергнутому ими передвижничеству идёт авангардное беспредметное искусство. Но, будучи непримиримым борцом против формализма в искусстве рубежа веков, Григорьев всё-таки осознавал, что и такое искусство имеет право на существование. Поэтому, кроме работ передвижников-реалистов, начиная с основателей этого художественного течения, Григорьев собрал в коллекции Козьмодемьянского музея произведения и мирискусников, и бубновалетовцев, и импрессионистов. В коллекции также есть авангардистские графические работы начала XX века.
Художник Григорьев мечтал создать на своей родине «2-ую Третьяковку на Волге» [3]. И он сделал всё, чтобы художественная коллекция музея в Козьмодемьянске была достойна этого уровня.
Стоит отметить, что непростой путь создания музея и формирования художественной коллекции был ознаменован проведением в 1920 году Первой Козьмодемьянской выставки картин, этюдов, эскизов, рисунков и проч., приуроченной к третьей годовщине социалистической революции. Уже тогда работа А.В. Григорьева была высоко оценена. Постановлением исполкома Козьмодемьянского уездного Совета от 4 ноября 1920 года музею было присвоено его имя: «В честь третьей годовщины Октябрьской революции и ввиду усиленной работы в области народного образования и как основателя музея тов. Григорьева, местный городской музей именовать музеем имени тов. Григорьева Александра Владимировича».
Григорьев, целеустремленный и энергичный, все успевал: руководил в Козьмодемьянске партийной жизнью и народным образованием, преподавал, комплектовал музей, был и отцом (первый сын Веня родился в январе 1919 года, второй – Игорь – уже в Москве в 1922-м), и мужем. Он находил время и для собственного творчества. За три года (с осени 1918-го по начало 1922-го), проведенные на родине, Григорьевым была проведена огромная работа по становлению культуры и образования в ставшей родной ему «Козьмодемьянии».
Впереди думающего интеллигента, «опытного и испытанного работника», вновь ждала Москва, где заметили активность и результативность деятельности Григорьева, «работника центрального масштаба» [4, с. 36]. Это был новый 1922-й год.
В этом же 1922-м году П.А. Радимов, Е.А. Кацман и А.В. Григорьев стали организаторами ведущей творческой организации страны в 20-е годы – АХРРа (Ассоциации художников революционной России). Первым её председателем был Павел Радимов. А уже с 1923 по 1927 годы возглавляет крупное объединение художников, стоящих на реалистических позициях в живописи и отстаивающих «героический реализм», А.В. Григорьев. Важно добавить, что имя Григорьева не раз упоминается по поводу создания многочисленных филиалов АХРР, в частности в Петрограде, Казани, Краснококшайске (Йошкар-Оле), Чебоксарах и др. Не зря коллега Григорьева по АХХРу Е.А. Кацман писал: «Григорьев – фанатик коммунизма и реализма. Партийная работа и ахрровская – два слагаемых, сумма – Григорьев» [5, с. 68].
Руководство АХРР, поддерживаемой государством, создание Союза советских художников, неустанное подвижничество в созданной не без его участия кооперативной организации «Всекохудожник» для поддержки художников, заведование отделом по делам музеев Главнауки, работа заместителем директора по науке в Третьяковской галерее и художественным редактором Центрсоюза и Госиздата, главным инспектором в отделе изоискусства Наркомпроса вовлекали Григорьева в стремительный круговорот послереволюционного строительства культурной жизни страны, как когда-то это было в его родном уезде. При этом Григорьев не был металлическим винтиком огромной государственной машины. Он, несмотря на то, что проявлял безапелляционную твердость, необходимую жёсткость и непримиримость в решении важных вопросов устройства культурной жизни молодой Страны Советов, оставался чутким, внимательным человеком. Показательны в этом плане слова художника А.В. Куприна, сказанные в адрес Григорьева: «Вы явление редкое. У Вас у единственного художника доброжелательное отношение к старшим товарищам, и Вы многим помогали. Вспоминаю Архипова, Бакшеева, Богаевского. Жизнь так трудна, что когда мысленно останавливаешься на таком положительном явлении, как помощь достойным старым художникам, то становится легче на душе, и окружение уже не кажется безотрадным. Словом, фигура Ваша вселяла бодрость» [6]. И таких слов, согласно многочисленным письмам из фондов Козьмодемьянского музея, известными художниками было сказано немало.
Находясь плечом к плечу с творческими людьми и решая их проблемы, Григорьев подчас забывал о своём творческом потенциале, развивать который не хватало ни сил, ни времени. Не случайно его давний друг, ленинградский художник Н.И. Дормидонтов с сожалением высказался о небольшом творческом отчёте Григорьева, состоявшемся в 1935 году в клубе московского завода «Каучук»: «…Откровенно говоря, у меня всегда было чувство сожаления о том, что ты слишком много уделяешь времени общественной работе в явный ущерб работе твоей личной, профессиональной…» [7].
«Революцией мобилизованный и призванный», А.В. Григорьев в начале тридцатых годов был востребован и уважаем. Не зря ему советское правительство поручает возглавить делегацию художников-ахрровцев в июле 1926 года в Куоккалу в «Пенаты» (Финляндия) к жившему там после революции великому И.Е. Репину. К. Ворошилов, нарком по военным и морским делам СССР, поддержал идею Григорьева организовать поездку к Репину, чтобы мэтру живописи рассказать о жизни в молодом советском государстве и о том, что картины Репина и других передвижников не уничтожаются, а старых художников-реалистов не расстреливают, как это в искажённом виде доносили до великого мастера. План поездки одобрил и нарком просвещения А.В. Луначарский, с которым лично был знаком Григорьев.
Судя по масштабу деятельности Григорьева, можно предположить, что такую неподъёмную ношу может вынести только сильный человек. Но физически Григорьев не был богатырём. Он был худ и от чрезвычайного переутомления и нервного перенапряжения очень болен: малокровие, частые сердечные приступы, головные боли – собой заниматься ему некогда. Да и время было непростое: в напряженной общественной, творческой, организационной атмосфере машина репрессий 30-ых годов продолжает набирать обороты, позднее докатившись и до художника. Данко-Григорьев с высоко поднятым вверх собственным сердцем шёл вперед и вёл других за собой, он «святая душа-человек», как о нём высказался И. Репин, верил в светлое будущее новой страны, которую он строил вместе со своими единомышленниками.
Годы репрессий стали переломными в жизни всей страны. Это было «время доносов, унылой, тягучей и все набирающей обороты советской зависти, активно культивируемой новой моралью, тотальной бдительности» [8, с. 98]. В начале 1937-го уже были арестованы многие военачальники, учёные, деятели культуры. Нависла угроза и над Союзом советских художников. В жизни и судьбе Григорьева произошёл перелом в 1938 году. В предпраздничную ноябрьскую ночь его арестовали. Ему предстояло провести долгие годы в Карагандинском лагере, в одном из совхозов НКВД.
Так началась жизнь «после», уже не такая стремительная, как раньше. У Григорьева было целых восемь лет, чтобы, неся бремя лагерного узника, прожить в воспоминаниях всю свою жизнь заново, пытаясь ответить, прежде всего самому себе, на один и тот же вопрос: «За что?»
Может, за эсеровское прошлое? Хотя сам Григорьев этот факт в 1940 году будет отвергать: «В партии эсеров я не состоял, а когда был юношей, встречался, виделся, заговаривал и пользовался у них подпольной литературой, среди которой была и марксистская литература» [9]. И всё-таки Григорьев с 1909 года состоял в эсеровской партии. Осенью 1918 года он по существу уже порывает с партией левых эсеров и заявляет о поддержке линии коммунистической партии. С декабря восемнадцатого Григорьев – член РКП(б), став, как потом выяснится, одним из первых среди советских художников коммунистом, имея к 1938 году уже 20-летний партийный стаж.
Может, за «дело» 1934 года, когда Григорьев руководил «Всекохудожником»? Возглавляемый председателем Григорьевым Всероссийский союз кооперативных товариществ работников изобразительного искусства взял на себя организационные работы по материально-творческому обеспечению художников, по организации творческих командировок, выставок и т.д. «К сожалению, – пишет биограф Григорьева, историк и писатель К.Н. Сануков, – не удалось выяснить, в чём обвинялся А.В. Григорьев, директор художественного управления «Всекохудожника». После этого он остался в партии и на свободе. Но в автобиографии о последующем написано: «С 1934 по 1938гг. – художник, творческая работа – основное занятие» [10, с. 93]. В этом «деле» Григорьева защищали видные художники, в том числе Д.Н. Кардовский, с дочерью которого у Григорьева были добрые личные отношения, рельефно отразившиеся и в их переписке.
Может, за «связи» с Натальей Троцкой? Григорьев был связан рабочими отношениями с Натальей Ивановной Седовой (Троцкой), гражданской женой председателя Реввоенсовета Льва Троцкого, возглавлявшей в течение десяти лет с 1918 года Отдел по делам музеев Наркомпроса РСФСР. Одной из задач данного Отдела стало открытие в стране общегосударственных музеев. Григорьев ещё в Козьмодемьянске как уполномоченный этого всероссийского ведомства подключился к выполнению поставленных страной задач – в результате чего на его малой родине и был открыт в 1919 году краеведческий музей с художественным отделом. Уже тогда Григорьев мог быть знаком с Н.И. Троцкой, под чьим непосредственным руководством он работал в московский период его жизни, когда занимался делами музеев по партийной линии или когда служил главным инспектором в отделе изоискусства Наркомпроса. Наталья Ивановна вместе со своим мужем Львом Троцким, после того как тот утратил влияние в руководстве большевистской партии, покинули Россию.
Может, работа под руководством жены одного из сталинских оппозиционеров повлияла на немилость власти по отношению к Григорьеву? На этот предполагаемый вопрос Александр Владимирович ответил сам. Вот как об этом пишет публицист Екатерина Кузнецова в своей книге «Карлаг: меченые одной метой»: «Однажды Лиза Анцелович (девочка, с которой узник Григорьев познакомился в Карлаге, и их связывала добрая дружба и теплые отношения – Т.К.) решилась спросить, как могло так случиться, что он, Александр Владимирович, такой умный, добрый, культурный человек вдруг стал «врагом народа»… По простоте душевной, не умея плохо думать о людях, размышлял он вслух примерно так: «работал раньше руководителем в Ассоциации художников, в моём ведении были многие музеи, а музейной работой у нас руководила жена Троцкого. Может, за это? И сам смеялся своим догадкам – понимал, конечно, не за это…» [11, с. 103].
Григорьев, хоть и служил под руководством Н. Троцкой, но у них были разногласия. По словам Григорьева, Н. Троцкая «близко не подпускала партийных работников», которых направляло ЦК ВКП(б) для борьбы с троцкистами для усиления музейного ведомства. Григорьев исполнял задание ЦК, и это послужило поводом его отставки, которой добилась Н. Троцкая. Этому противостоянию – «атаке троцкистов» – были и свидетели, о которых упоминает Александр Владимирович [12]. Так что в «связях» с Троцкой его заподозрить было нельзя.
Может, за то, что, будучи художником-реалистом, руководителем АХРРа, мало внимания в своём творчестве уделял «героическому реализму»? От живописцев партия требовала всё больше «идейности, классовой непримиримости», от искусства ожидала «воспитания, пропаганды, агитации масс», «советского патриотизма». Да, в работах Григорьева было больше лиризма и задушевности, чем кричащей «героики свершений», но он «своим искусством, своими работами показывал, что не только словами, но и делом за реализм» [13, с. 95]. Григорьев не раз обращался к портретам героических личностей своего времени, революционным событиям: известных советских военачальников («Портрет военкома штаба 1-й Конной армии Будённого А.М. Дижбита», «Портрет начальника партизанских отрядов на Кавказе А.М. Лапина», «Портрет командира полка им. С Разина М.С. Князева», «Портрет члена президиума ВЦСПС А.И. Удова» и др.), героев гражданской войны (калмыка Оки Городовикова), наркома просвещения А.В. Луначарского, создавал посмертные портреты Кирова и Ленина (?), работы «14-й съезд ВКП(б)», «15-й съезд ВКП(б)». А сколько сил и времени было отдано организации зрелищного героического панорамного и диорамного искусства (Григорьев был и руководителем художественно-панорамного отдела): восстановление панорамы «Бородино», создание новых панорам, отражающих события Великой Октябрьской революции: «Штурм Перекопа», «Оборона Царицына», «Днепрострой», «Кузнецкстрой», «Взятие Зимнего» и др. Важно отметить, что ахрровский «героический реализм» подготовил «социалистический реализм» – идеологическое направление в искусстве СССР на протяжении многих последующих десятилетий.
Может, за связь с уже назначенными «врагами народа» А.С. Бубновым, бывшим наркомом просвещения РСФСР (1929-1937гг.), занявшим это место после А.В. Луначарского, и заместителем председателя Совнаркома СССР Я.Э. Рудзутаком? Конечно, связь с Бубновым была: Григорьев работал под его руководством, общался и вне службы. Но Александр Владимирович, будучи уже узником Карлага, в 1940 году в документе «Несколько слов из моей биографии и среде, в которой я воспитывался и вращался» из Личного дела №178239, веря, что Бубнов – «враг народа», или просто защищая себя, пишет: «Откуда я и мы художники-панорамисты могли знать, что Бубнов – враг народа, когда и ЦК не знало! Тогда значит и все художники, бывшие у Бубнова, тоже антисоветские элементы» [14]. Эти слова-сомнения уже не могли дискредитировать Григорьева в глазах Бубнова: в 1937 году бывшего наркома расстреляли.
С Я.Э. Рудзутаком, тоже расстрелянного в тридцать седьмом как «враг народа», Григорьев был хорошо знаком: по некоторым данным, тот помог Григорьеву приобрести домик в Тарусе, бывал у него в гостях.
Может, за шпионаж? Служа в царской армии в 1915 – 1916 годах, Григорьев, якобы, был в поездке за границей и встречался с каким-то президентом в Рейхстаге? И этого не было. Поэтому Григорьев, говоря об этом, добавляет: «якобы» [15].
Может, за то, что кому-то перешел дорогу или не помог просящему? Может, позаботились «доброжелатели», как и прежде не раз вставлявшие палки в колеса его общественной деятельности и художественных воззрений? При всем его бескорыстии, у Григорьева могли быть и недоброжелатели, и завистники – время было жестокое. Завершить эту мысль можно словами писателя Григория Бакланова: «Зависть есть самое верное, самое искреннее признание таланта».
Может, за надуманные, так называемые «террористические задания», в Средней Азии? К.Н. Сануков пишет: «Другое обвинение, что он (Григорьев – Т.К.) участвовал в создании повстанческих антисоветских террористических организаций художников в Средней Азии. При этом на допросах ему зачитывали показания художника К.И. Максимова, что он завербовал Григорьева и с террористическими заданиями в 1934 и 1936 годах посылал в Среднюю Азию (а именно в Ташкент – Т.К.). Григорьев и на допросах, и в письме к Берии убедительно опровергал эту клевету. Но… «следствию» не правда нужна была…» [16, с. 97]. Григорьев писал, что в Ташкент он «в жизни вообще не ездил» и приводил фамилии людей, которые могли бы подтвердить это обстоятельство» [17].
Предположений, «за что?» арестовали Григорьева, могло быть огромное количество: забрать в те годы могли за любой пустяк. Выразить суть происходящего бесчинства и беззакония того времени можно словами Волка в адрес Ягненка из известной басни Крылова: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». – Сказал и в тёмный лес Ягнёнка поволок».
Григорьеву же официально была озвучена причина ареста, основанная на показаниях художника К.И. Максимова. Следователь «не способствовал вскрытию истины», он «не приложил указанные документы к делу», не записал названные Григорьевым факты, не опрашивал названных лиц. В результате следователь «вводит в заблуждение и Особое Совещание, и Нарком, и партию», – признается Григорьев в рукописи «Несколько слов из моей биографии и среде, в которой я воспитывался и вращался» от 25 апреля 1940г. и риторически восклицает: «Где же у следователя справедливость?!» [18]. Именно это обстоятельство, как казалось тогда Григорьеву, послужило вынесению обвинительного приговора. А это была, выражаясь сегодняшним языком, всего лишь «Система» – система подавления яркой, образованной, сильной личности.
Александр Владимирович продолжал пытаться найти справедливость. В Бутырской тюрьме в ожидании приговора Григорьев не бездействовал: писал письма Берии, Вышинскому, в Президиум Верховного Совета СССР. Его старший сын Вениамин, которому в 1938 году исполнилось 19 лет, обращаясь в письме к вождю, «дорогому Иосифу Виссарионовичу», и рассказывая о славном прошлом своего отца на благо государства, просит помочь «ускорить правдивый разбор дела отца» [19]. Писала письма-прошения Берии в НКВД и жена художника, Евгения Григорьевна. Она не предала мужа, отказавшись от него, а наоборот верила в его невиновность и старалась в переписке поддержать его, согреть своим чувством: «Ведь я знаю тебя всего и верю, верю твердо, верю, что ничего не только сделать, а мыслить не мог. Ты, Шурок, мужайся, по возможности береги свое здоровье. Я твердо уверена, иначе и быть не может, твоё дело разберут и тебя отпустят, и ты снова будешь с нами…» [20].
Уже из Карагандинского лагеря Григорьев напишет заявление Наркому обороны К.Е. Ворошилову, датированное 22 апреля 1940 года, с просьбой «внимательно, чутко, по-сталински разобрать моё дело… Был я честным советским гражданином и членом ВКП(б), отдавая все силы, здоровье, умение, старание, искренность для нашей страны, для нашей партии. Я хочу восстановить это честное, доброе свое имя и с ним умереть… Я абсолютно ни в чем антисоветском не виновен!» [21].
Григорьев, занимая государственные посты, был лично или косвенно знаком с рядом государственных деятелей. Будучи у руля АХРРа, познакомился с Михаилом Фрунзе, который сменив Троцкого на посту председателя Реввоенсовета, оказывал поддержку АХРР. К.Е. Ворошилов, после смерти Фрунзе заменивший его во главе Красной Армии, также продолжил покровительство объединению реалистов, ведь они создавали искусство во имя революции.
Арестованному в ноябре 1938 года Григорьеву лишь через семь месяцев был вынесен приговор Особого совещания от 21 июня 1939 года: восемь лет лагерей. Статья, по которой осудили Григорьева – ст. 58-я, п.1 УК РСФСР (контрреволюционная деятельность). Григорьева ждал, как он впоследствии шутя назовет этот период своей жизни, «курорт» Берии.
Перед отправкой ему было разрешено короткое свидание с женой. Он предстал, по воспоминаниям Евгении Григорьевны, измождённым, иссохшим до неузнаваемости, серое лицо, седые волосы, потухший взгляд, весь в кровоподтёках. Особенно поразили её руки мужа: «изящные, красивые руки художника были как колотушки. Тонкие, чувствительные пальцы не гнулись, они вздулись как подушки» [22].
Лавров и Григорьев встретились на пересыльном пункте во Владивостоке, куда прибыл этапом ссыльный художник. Далее ждала его Колыма с её невыносимым, особенно для больного, изможденного человека, климатом. Но исхудавшего, потерявшего сознание от холода и скудного питания Григорьева, как пишет биограф К.Н. Сануков, приняли за мертвого, и последний пароход на Колыму ушёл без него [24, с. 97-98]. Осужденного отправили на запад – так художник оказался в Казахстане, Карагандинской области, в Карагандинском исправительно-трудовом лагерь НКВД (позднее МГБ) СССР (Карлаг).
В Карлаге в животноводческом совхозе НКВД А.В. Григорьев отбыл срок в течение семи лет: с 1939-ого по 1946-й. Это был очередной, один из самых больших концлагерей СССР для советских заключённых, организованный в 1931 году и просуществовавший до начала шестидесятых годов. В нём находилось несколько десятков тысяч узников. Григорьев попал в Долинку, посёлок в Карагандинской области, во второе Долинское комендантское отделение (ДКО-2), где получил должность учётчика, старшего нормировщика, в конторе промкомбината. На его счастье, на промкомбинате обнаружилась нужда в художнике: требовалась наглядная агитация, стенгазеты, портреты передовиков-стахановцев, художественно-оформительские работы к празднествам.
Второе Долинское комендантское отделение было сосредоточением культурных и образованных людей – карлаговской интеллигенции: арестованные учителя, преподаватели вузов, врачи, известные учёные, артисты, музыканты с мировыми именами, объявленные «врагами народа».
О том, как расписана была жизнь заключённого Григорьева, он делится в одном из писем жене (декабрь 1944 года): «И календарь, и расписание трафаретны: 3 выходных в месяц, утром в 8 час. на работу, в 1 час дня на обед, а в 6 час. веч. с работы. В отчетный период бывает и ночная работа, иногда до утра. Ведь я же не художник сейчас, а счётный работник…» [25]. Следующая часть, рассказывающая о лагерной жизни Григорьева известна лишь в узких кругах, она изложена по материалам книги «Карлаг: меченые одной метой» публициста Екатерины Кузнецовой, одного из первых летописцев Карлага, истории которого она посвятила цикл газетных материалов, а затем и несколько книг. Другой информации о пребывании Григорьева в лагере пока нет. Бывшие узники, осужденные по 58-й статье УК РСФСР («враг народа») перед освобождением из лагеря давали подписку «о неразглашении», которая, в случае её нарушения, обеспечивала им не меньше 25 лет расплаты за «говорливость и памятливость». Поэтому многие годы информации о карлаговском периоде жизни узников, в том числе и Григорьева, и быть не могло. Е. Кузнецова, когда были рассекречены архивы и можно было об этом вспоминать, собирала на протяжении 20 лет материал об узниках Карлага. Отдельную часть этой книги она посвятила Григорьеву – эта часть называется «Последнее прибежище», где слово Художник автор пишет с прописной буквы.
Старые и грязные бараки, тесно набитые людьми, были полны клопов. «Летом этап ложился ночевать прямо на голую землю под открытым небом – так можно было избежать нападения десятка тысяч клопов и блох. Кормёжка сверхскудная. Больных «отбраковали», а тех, что были пригодны для работы, рассортировали по отделениям лагеря» [26, с. 100].
Григорьев, как в бытность свою в Земском союзе, на промкомбинате занимался в основном бумажной счётной работой. Начальником комбината был офицер НКВД А.П. Бачурин. По многочисленным свидетельствам бывших заключенных, он был человеком честным, сочувствующим долинской интеллигенции. Григорьева Бачурин взял под своё крыло. Художник после этапа был очень слаб и в свои 48 лет видом напоминал старика. Узнав Григорьева поближе, Бачурин сочувствовал ему, даже во время своих командировок в Москву, он встречался с Евгенией Григорьевной, и она передавала для Александра Владимировича краски, художественные открытки. От Бачурина же жена узнавала, что её муж жив.
В Карлаге художникам – «врагам народа» – было строжайше запрещено творчество как таковое. Художник мог рисовать только по заданиям вышестоящего начальства: писать портреты домочадцев охраны или «чинов», делать копии уже известных картин – с художественных открыток, подготавливать агитационный материал, стенгазеты. Вот как мыслями о творческой несвободе делится со своей женой Григорьев в одном из писем: «А в мечтах натюрморты, весенние скворцы тарусские да розы и сирень. И ты около них. В свободные минуты рисую, кисть в руках держу. Но ведь все копии пишешь, а не своё творчество изливаешь. И от этого тоска усугубляется» [27].
Григорьеву разрешалось писать маслом или акварелью репродукции с открыток, которые помогал доставать Бачурин.
В своем крохотном кабинете, читаешь у Е. Кузнецовой, начальник устроил для Григорьева «студию»: за перегородкой стоял мольберт с натянутым холстом, где Александр Владимирович после работы в конторе мог немного поработать в уединении и тишине.
Интересные сведения и далее узнаешь из книги карагандинской журналистки, которая собирала много воспоминаний очевидцев той лагерной жизни. Скорее всего, автору книги удалось пообщаться и с Лизой Анцелович, о которой упоминалось выше. Е. Кузнецова поведала читателям рассказ о Григорьеве на основе её воспоминаний. В Карлаге Григорьев подружился с девочкой Лизой, дочерью инженера промкомбината М.Б. Анцеловича, который отбыл в Карлаге десять лет (с 1932 по 1942 годы), к началу войны формально освободился, но фактически не имел права выехать из Долинки. Поэтому ему разрешили «выписать» к себе семью – жену с двумя детьми. Общительная и любознательная школьница Лиза потянулась к Григорьеву: её занимала «его эрудиция, отличная память, интересные рассказы о художниках, о картинах, об искусстве». Лиза часто наведывалась к нему в «студию», где сиживала часами, наблюдая за работой Григорьева. Иногда, когда он не был занят, они просто разговаривали. В тёплые осенние или весенние вечера Лиза с Александром Владимировичем усаживались на завалинке конторы. Григорьев распарывал старые мешки, а Лиза их штопала, потом художник их грунтовал и использовал в качестве холстов. «Рассказал Лизе много смешного из своей жизни. Вспоминал, как, желая порадовать жену, купил ей в подарок, уверенный, что это духи, репейное масло. Иногда вспоминал о своём знакомстве с Ворошиловым, тот в своё время «частенько приглашал на маневры». Из этого Лиза сделала вывод, что «Григорьев – важная птица, вон какие у него знатные знакомые были» [28, с. 103-104].
Когда Лиза подросла и закончила школу, то дорога в институт ей с такой анкетой была закрыта. Поэтому М.Б. Анцелович устроил дочь на промкомбинат учетчицей пимокатного производства (производство валяной обуви). Тут она попала в прямое служебное подчинение к Григорьеву.
«Григорьев, по воспоминаниям, на промкомбинате имел свой уголок в конторе, занимался «бумажной» работой учётчика. Был со всеми неизменно ровен и вежлив, но непримиримо аккуратен и тщателен в делах, подсчитывал все «до клочка», за что уважаем был зэками: и вольнонаёмными, и «политическими», и уголовниками.
К нему частенько обращались и вольнонаёмные, и кое-кто из надзора с просьбой «нарисовать картинку», «расписать коврик». Он не отказывал.
Здесь же, на промкомбинате, Григорьев и жил, отгородив себе в бараке крошечный закуток» [29, с. 105].
Через два года Лизе все же удалось поступить в Днепропетровский горный институт. И каждый раз, будучи проездом в Москве, отпускала она в почтовый ящик письма Григорьева, адресованные Ворошилову. Художник всё продолжал надеяться. Но Ворошилов так ни разу и не откликнулся: он был (или вынужден быть) одним из связующих звеньев «Системы».
В фондах музея имеется около двух десятков оформительских эскизов и несколько рисунков Григорьева, выполненных в лагерный период его жизни. Это маленькие акварельки и карандашные зарисовки и простым, и цветными карандашами. Кроме этого, имеются блокноты, письма, адресованные жене, сыновьям и высокопоставленным лицам. В блокноте-«Памятке» красивым, но плохо разборчивым почерком Григорьева записано письмо-обращение к маршалу Ворошилову, тут же цитаты известных людей, важные для него, отрывки из писем Евгении Григорьевны в Карлаг к мужу. Всё это предала в музей после долгих лет бережного хранения его жена.
Показательно в этом плане и письмо Д.В. Поленова, сына известного русского художника В.Д. Поленова, хранителя его музея-усадьбы, тоже бывшего «сидельца» за «контрреволюционную деятельность», Александру Владимировичу в 1954 году. Он пишет: «Теперь надо предъявить требование к Зильберштейну, чтобы во втором издании «Репина» ножка венского стула была бы заменена Вашей ногой, а вместо куста сирени была бы восстановлена Ваша фигура полностью на посрамление Кацмана». [30, с. 128]. Но несмотря на всё это, Григорьев не отказывал, когда к нему как к непосредственному участнику тех событий – организации АХРР или поездки советских художников к Репину – обращались за информацией (архив АХРР сгорел), хотя он знал, что о его имя не будет упомянуто, ведь он все ещё носил ярлык «враг народа».
Друзей-художников, которыми когда-то был полон дом, после ареста осталась небольшая, но, как выяснится, надёжная горстка. Ещё в январе 1940-го года Е.Г. Григорьева с грустью писала мужу: «…Живу я одиноко, никто к нам не заходит. Да я и не волнуюсь: не хотят – не надо. Вот друзья узнаются только в несчастье, а сейчас все разбежались» [31]. Григорьев думал об этом. Может, неслучайно в его лагерном блокноте-«Памятке» среди выписанных и, как правило, важных для него фраз и мыслей цитируются слова Н. Ляшко: «Мы не страшимся умирать на полях битвы, но слов боимся сказать в пользу справедливости».
Это была затянувшаяся чёрная полоса жизни, которая, казалось, никогда не закончится.
Весной 1946 года, отбыв срок, бывший з/к Григорьев уехал из Долинки. Он по-прежнему оставался с клеймом «враг народа». Александр Владимирович вновь добивается реабилитации, восстановления в поражённых правах. В Москве ему жить, разумеется, не разрешили. Стоит отметить, что в 1948 году был издан Указ, по которому лица, репрессированные по 58-й статье, не имели права прописки, проживания и работы в режимных городах 1-й категории, которыми являются столичные города социалистических республик, краевые и областные города и индустриальные центры. Лицам, нарушившим этот Указ, грозило насильственное выселение с привлечением к уголовной ответственности. Поэтому выбора не было – Григорьев поселяется в Тарусе, где у него был небольшой домик – дача-мастерская, купленная в конце августа 1936 года. Дом, оказавшийся осенью 1941 года в зоне боев, сохранил лишь стены: внутри дом был разорен и погромлен [32]. Григорьеву приходилось восстанавливать разорённое домашнее хозяйство, подрабатывать написанием вывесок для столовых и закусочных.
Летом 1947 года Григорьев прислал Анцеловичу письмо, где рассказал, что поселился недалеко от Москвы, в Тарусе. Друзья, мол, помогли оборудовать мастерскую, снабдили всем необходимым, чтобы можно было снова работать. «Пытаюсь начать жизнь сначала», – писал художник, и это звучало горько. Всё просто: забрали, помучили и выпустили. Живи, коль уж выжил… Григорьев, с присущим ему чувством юмора, о себе говорил: «жив Курилка – плоть немощна, а дух бодр» [33, с. 148].
Не догадывался «Курилка», что после новогодних праздников 10 января 1949 года он вновь будет арестован УМГБ Калужской области по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст.58, пп.8 и 11 УК РСФСР (террористическая и контрреволюционная деятельность). Однако по постановлению Прокуратуры СССР от 21 февраля 1949 года по состоянию здоровья из-под стражи был освобождён с прекращением дела [34]. Трудно представить, что творилось в это время с вновь заключенным Григорьевым! «Бодрый дух» был надломлен, но, видимо, в этот раз, судя по судебной формулировке, Александру Владимировичу помогла его «немощная плоть». Что именно было предъявлено Григорьеву в этот раз, неизвестно. Может, это были отголоски прошлого «дела»?
В трудные годы рядом с Александром Владимировичем всегда были проверенные судьбой и временем друзья-художники и его семья. Примечателен тот факт, что не только моральную, но и материальную поддержку оказывали Григорьеву художники, сохранившие к нему уважение. Денежными переводами помогали, в том числе, М.И. Авилов, К.Ф. Юон, дочь художника Д.Н. Кардовского Ольга Дмитриевна. Поддерживали в письмах художники Ф. Богородский, С. Меркулов, Н. Дормидонтов, А Куприн, В. Бялыницкий-Бируля. А ведь эта была переписка в годы, когда Григорьев ещё не был признан полноправным советским гражданином – с него тогда не было снято клеймо «враг народа». Не боялся писать Григорьеву и многократно приглашать в родные места козьмодемьянский художник и музейный работник И.М. Пландин. Эта связь была восстановлена сразу же после возвращения Григорьева из лагеря в 1946 году. Иван Михайлович не побоялся приехать в Григорьеву в Тарусу, хотя это были для последнего ещё опальные годы.
Григорьев был на свободе, но до возвращения честного имени должно было пройти 8 лет. Это было, по сути, новое испытание на прочность, новые поиски справедливости, обращение к друзьям за поддержкой. Очень показательно в этом плане письмо начала 1954 года А.В. Григорьева А.М. Герасимову, президенту Академии Художеств СССР, руководителю Оргкомитета Союза художников СССР, Народному художнику СССР. Письмо было написано после их встречи, где Григорьев обращался к чиновнику от искусства за помощью и поддержкой, но наткнулся на стену отчуждения и, наверное, страха. Вот несколько строк из полного отчаяния письма: «Я борюсь за эту справедливость… Эта-то вера пока что держит мои бренные кости, иссохшее тело и заставляет тикать сердце. Как бы я поступил как большевик, если бы ко мне, как я к тебе, кто-либо обратился? …Я бы без всяких околичностей двинулся на выручку из беды этого человека и вытащил бы из «помойной ямы» его. Этого хочу ждать от тебя! Неужели ты не веришь в мою искренность, честность советского человека? Дайте же хоть умереть чистым, смойте с меня клеветническое пятно!» [35, с. 128]. А ведь было время, как пишет публицист Е. Кузнецова, когда Григорьев помог Герасимову перебраться в Москву, стать членом АХРР, всеми силами содействовал его успеху. Теперь Герасимов стал уже известным художником, носил звания и титулы.
Жизнь предложила пройтись снова по белой полосе… После реабилитации о Григорьеве уже открыто вспоминают как о председателе АХРР, приглашают на расширенное заседание Академии художеств СССР. В 1956 году Григорьеву назначается персональная пенсия общесоюзного значения, он избирается делегатом 1-го съезда советских художников. В августе 1960 года Григорьеву присваивается почётное звание Заслуженного деятеля искусств Марийской АССР, а 14 октября 1966 года музею в Козьмодемьянске возвращается его имя, отобранное в годы репрессий.
Александр Владимирович Григорьев скончался 25 августа 1961 года, похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. Здесь же похоронена его жена и верный друг – Евгения Григорьевна Григорьева.
Говоря о личности Григорьева в масштабах всей страны, без преувеличения можно сказать: он сыграл огромную художественно-политическую роль в развитии нашего советского искусства и поднял уровень культурного образования в марийском крае.
Судьба А. В. Григорьева – это судьба человека, делающего историю. Григорьев – человек, проживший жизнь за идею, ради других людей. Все, что он оставил после себя, значимо для нас – это Козьмодемьянский музей и прежде всего его картинная галерея – «Вторая Третьяковка на Волге», а также его творческое наследие, значительная часть которого представлена в музейной художественной коллекции. Почти всё, переданное Григорьевым музею, было отдано им безвозмездно. В трудные времена, когда коллегам-художникам была необходима моральная и материальная поддержка, Александр Владимирович всегда протягивал им руку помощи, несмотря на своё постоянное безденежье. Огромная работоспособность, искреннее отношение к людям, скромность, талант просто быть человеком, оставаясь им даже во время самых серьезных испытаний, – все это было присуще Григорьеву.
Отвечая этой статьёй на вопрос: «Была ли неизбежной для Григорьева судьба лагерного узника?», можно, пожалуй, ответить односложно и однозначно: да. Такая масштабная, горящая личность, ведущая вперёд массу людей, избежать репрессий тридцатых не могла. Именно таким, как Григорьев, и была уготовлена жестокая участь. Беззаконие и бесчинство тех лет именно таких Личностей и выбирало.
Илья Репин назвал Григорьева «святая душа-человек». О таких людях, как Александр Владимирович, ещё говорят – бессребреники, они делают добро людям и ничего не просят взамен. Словами Д. Мощевитина, соученика А. Григорьева по КХШ, можно к этому добавить: «страстотерпцы, которых в старинные годы заживо причисляли к лику святых». Козьмодемьянский художник Иван Михайлович Пландин в своём письме к вдове А.В. Григорьева добавил: «Наш музей послужит ему памятником в поколениях». Так оно и есть.
Сотрудник музея Татьяна Киреева
2. Там же. Фонд А.В. Григорьева. Письмо А.В. Григорьева Е.Д. Кардовской.
3. Там же. Письмо А.В. Григорьева директору Козьмодемьянского музея А.М. Михеевой. Таруса. 27.09.1960г.
4. Александр Владимирович Григорьев. (1891 – 1961). Сборник статей. Сост. и редактор сб. Л. А. Кувшинская. – Козьмодемьянск. 1991. 92 с.
5. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
6. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Письмо А.В. Куприна А.В. Григорьеву. 02.05.1948г.
7. Там же. Письмо Н.И. Дормидонтова А.В. Григорьеву. Письмо без даты, примерно 1935г.
9. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Документ (рукопись) «Несколько слов из моей биографии и среде, в которой я воспитывался и вращался». 25 апреля 1940г. Из Личного дела №178239. КП-8984/137.
10. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
12. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Документ (рукопись) «Несколько слов из моей биографии и среде, в которой я воспитывался и вращался». 25 апреля 1940г. Из Личного дела №178239. КП-8984/137.
13. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
14. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Документ (рукопись) «Несколько слов из моей биографии и среде, в которой я воспитывался и вращался». 25 апреля 1940г. Из Личного дела №178239. КП-8984/137.
16. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
17. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Документ (рукопись) «Несколько слов из моей биографии и среде, в которой я воспитывался и вращался». 25 апреля 1940г. Из Личного дела №178239. КП-8984/137.
19. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева.
20. Там же. Блокнот «Памятка». Отрывок из письма 1939г.
21. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева.
22. Интервью Марийскому телевидению. Май, 1988г.
24. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
25. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Письмо А.В. Григорьева жене Е.Г. Григорьевой. 07.12.1944г.
27. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Письмо А.В. Григорьева жене Е.Г. Григорьевой. 07.12.1944г.
30. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
31. Архив Козьмодемьянского художественно-исторического музея им. А.В. Григорьева. Документальный фонд. Фонд А.В. Григорьева. Письмо Е.Г. Григорьевой А.В. Григорьеву. Январь 1940г.
32. Там же. Письмо А.В. Григорьева И.М. Пландину. 23.11.1947г.
33. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.
35. Сануков К.Н. Судьба художника. – Изд. 2-е доп. – Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2011. – 160 с. + 24с. вкл.: ил.