в тридевятом царстве в тридесятом государстве какая сказка так начинается
Сказка о золотом петушке (Пушкин А. С., 1834)
Не́где, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.
Смолоду был грозен он
И соседям то и дело
Наносил обиды смело;
Но под старость захотел
Отдохнуть от ратных дел
И покой себе устроить,
Тут соседи беспокоить
Стали старого царя,
Страшный вред ему творя.
Чтоб концы своих владений
Охранять от нападений,
Должен был он содержать
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали:
Ждут, бывало, с юга, глядь, —
Ан с востока лезет рать.
Справят здесь, — лихие гости
Идут от моря. Со злости
Инда плакал царь Дадон,
Инда забывал и сон.
Что и жизнь в такой тревоге!
Вот он с просьбой о помоге
Обратился к мудрецу,
Звездочету и скопцу.
Шлет за ним гонца с поклоном.
Вот мудрец перед Дадоном
Стал и вынул из мешка
«Посади ты эту птицу, —
Молвил он царю, — на спицу;
Петушок мой золотой
Будет верный сторож твой;
Коль кругом все будет мирно,
Так сидеть он будет смирно;
Но лишь чуть со стороны
Ожидать тебе войны,
Иль набега силы бранной,
Иль другой беды незваной,
Вмиг тогда мой петушок
Закричит и встрепенется
И в то место обернется».
Царь скопца благодарит,
«За такое одолженье, —
Говорит он в восхищенье, —
Петушок с высокой спицы
Стал стеречь его границы.
Чуть опасность где видна,
Верный сторож как со сна
К той сторонке обернется
Царствуй, лежа на боку!»
И соседи присмирели,
Воевать уже не смели:
Таковой им царь Дадон
Дал отпор со всех сторон!
Год, другой проходит мирно;
Петушок сидит все смирно.
Вот однажды царь Дадон
Страшным шумом пробужден:
«Царь ты наш! отец народа! —
Государь! проснись! беда!» —
Говорит Дадон, зевая, —
А. Кто там. беда какая? —
«Петушок опять кричит;
Страх и шум во всей столице».
Царь к окошку, — ан на спице,
Видит, бьется петушок,
Обратившись на восток.
Медлить нечего: «Скорее!
Люди, на́ конь! Эй, живее!»
Царь к востоку войско шлет,
Старший сын его ведет.
Шум затих, и царь забылся.
Вот проходит восемь дней,
А от войска нет вестей;
Было ль, не было ль сраженья, —
Нет Дадону донесенья.
Петушок кричит опять.
Кличет царь другую рать;
Сына он теперь меньшого
Шлет на выручку большого;
Петушок опять утих.
Снова вести нет от них!
Снова восемь дней проходят;
Люди в страхе дни проводят;
Петушок кричит опять,
Царь скликает третью рать
И ведет ее к востоку, —
Сам не зная, быть ли проку.
Войска идут день и ночь;
Им становится невмочь.
Ни побоища, ни стана,
Ни надгробного кургана
Не встречает царь Дадон.
«Что за чудо?» — мыслит он.
Вот осьмой уж день проходит,
Войско в горы царь приводит
И промеж высоких гор
Видит шелковый шатер.
Всё в безмолвии чудесном
Вкруг шатра; в ущелье тесном
Рать побитая лежит.
Царь Дадон к шатру спешит…
Что за страшная картина!
Перед ним его два сына
Без шеломов и без лат
Меч вонзивши друг во друга.
Бродят кони их средь луга,
По притоптанной траве,
По кровавой мураве…
Царь завыл: «Ох, дети, дети!
Горе мне! попались в сети
Все завыли за Дадоном,
Застонала тяжким стоном
Глубь долин, и сердце гор
Потряслося. Вдруг шатер
Распахнулся… и девица,
Тихо встретила царя.
Как пред солнцем птица ночи,
Царь умолк, ей глядя в очи,
И забыл он перед ней
Смерть обоих сыновей.
И она перед Дадоном
Улыбнулась — и с поклоном
И в шатер свой увела.
Там за стол его сажала,
Всяким яством угощала,
На парчовую кровать.
И потом, неделю ровно,
Покорясь ей безусловно,
Пировал у ней Дадон.
Наконец и в путь обратный
Со своею силой ратной
И с девицей молодой
Царь отправился домой.
Перед ним молва бежала,
Быль и небыль разглашала.
Под столицей, близ ворот,
С шумом встретил их народ, —
Все бегут за колесницей,
За Дадоном и царицей;
Всех приветствует Дадон…
Вдруг в толпе увидел он,
В сарачинской шапке белой,
Весь как лебедь поседелый,
Старый друг его, скопец.
«А, здорово, мой отец, —
Молвил царь ему, — что скажешь?
Подь поближе. Что прикажешь?»
— Царь! — ответствует мудрец, —
Помнишь? за мою услугу
Обещался мне, как другу,
Ты исполнить, как свою.
Подари ж ты мне девицу,
Крайне царь был изумлен.
«Что ты? — старцу молвил он, —
Или бес в тебя ввернулся?
Или ты с ума рехнулся?
Что ты в голову забрал?
Но всему же есть граница.
И зачем тебе девица?
Полно, знаешь ли, кто я?
Попроси ты от меня
Хоть казну, хоть чин боярский,
Хоть коня с конюшни царской,
Хоть полцарства моего».
Подари ты мне девицу,
Говорит мудрец в ответ.
Плюнул царь: «Так лих же: нет!
Ничего ты не получишь.
Сам себя ты, грешник, мучишь;
Старичок хотел заспорить,
Но с иным накладно вздорить;
Царь хватил его жезлом
По лбу; тот упал ничком,
Да и дух вон. — Вся столица
Содрогнулась, а девица —
Не боится, знать, греха.
Царь, хоть был встревожен сильно,
Усмехнулся ей умильно.
Вот — въезжает в город он…
Вдруг раздался легкий звон,
И в глазах у всей столицы
Петушок спорхнул со спицы,
К колеснице полетел
И царю на темя сел,
Встрепенулся, клюнул в темя
И взвился… и в то же время
С колесницы пал Дадон —
Охнул раз, — и умер он.
А царица вдруг пропала,
Будто вовсе не бывало.
Сказка ложь, да в ней намек!
Добрым молодцам урок.
Карта слов и выражений русского языка
Онлайн-тезаурус с возможностью поиска ассоциаций, синонимов, контекстных связей и примеров предложений к словам и выражениям русского языка.
Справочная информация по склонению имён существительных и прилагательных, спряжению глаголов, а также морфемному строению слов.
Сайт оснащён мощной системой поиска с поддержкой русской морфологии.
Сказка о золотом петушке
Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.
С молоду был грозен он
И соседям то и дело
Наносил обиды смело;
Но под старость захотел
Отдохнуть от ратных дел
И покой себе устроить.
Тут соседи беспокоить
Стали старого царя,
Страшный вред ему творя.
Чтоб концы своих владений
Охранять от нападений,
Должен был он содержать
Многочисленную рать.
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали:
Ждут, бывало, с юга, глядь, —
Ан с востока лезет рать.
Справят здесь, — лихие гости
Идут от моря. Со злости
Инда плакал царь Дадон,
Инда забывал и сон.
Что и жизнь в такой тревоге!
Вот он с просьбой о помоге
Обратился к мудрецу,
Звездочету и скопцу.
Шлет за ним гонца с поклоном.
Вот мудрец перед Дадоном
Стал и вынул из мешка
Золотого петушка.
«Посади ты эту птицу, —
Молвил он царю, — на спицу;
Петушок мой золотой
Будет верный сторож твой:
Коль кругом все будет мирно,
Так сидеть он будет смирно;
Но лишь чуть со стороны
Ожидать тебе войны,
Иль набега силы бранной,
Иль другой беды незваной,
Вмиг тогда мой петушок
Приподымет гребешок,
Закричит и встрепенется
И в то место обернется».
Царь скопца благодарит,
Горы золота сулит.
«За такое одолженье, —
Говорит он в восхищенье, —
Волю первую твою
Я исполню, как мою».
Петушок с высокой спицы
Стал стеречь его границы.
Чуть опасность где видна,
Верный сторож как со сна
Шевельнется, встрепенется,
К той сторонке обернется
И кричит: «Кири-ку-ку.
Царствуй, лежа на боку!»
И соседи присмирели,
Воевать уже не смели:
Таковой им царь Дадон
Дал отпор со всех сторон!
Год, другой проходит мирно;
Петушок сидит все смирно.
Вот однажды царь Дадон
Страшным шумом пробужден:
«Царь ты наш! отец народа! —
Возглашает воевода, —
Государь! проснись! беда!»
— Что такое, господа? —
Говорит Дадон, зевая: —
А. Кто там. беда какая? —
Воевода говорит:
«Петушок опять кричит;
Страх и шум во всей столице».
Царь к окошку, — ан на спице,
Видит, бьется петушок,
Обратившись на восток.
Медлить нечего: «Скорее!
Люди, на конь! Эй, живее!»
Царь к востоку войско шлет,
Старший сын его ведет.
Петушок угомонился,
Шум утих, и царь забылся.
Вот проходит восемь дней,
А от войска нет вестей;
Было ль, не было ль сраженья, —
Нет Дадону донесенья.
Петушок кричит опять.
Кличет царь другую рать;
Сына он теперь меньшого
Шлет на выручку большого;
Петушок опять утих.
Снова вести нет от них!
Снова восемь дней проходят;
Люди в страхе дни проводят;
Петушок кричит опять,
Царь скликает третью рать
И ведет ее к востоку, —
Сам не зная, быть ли проку.
Наконец и в путь обратный
Со своею силой ратной
И с девицей молодой
Царь отправился домой.
Перед ним молва бежала,
Быль и небыль разглашала.
Под столицей, близ ворот,
С шумом встретил их народ, —
Все бегут за колесницей,
За Дадоном и царицей;
Всех приветствует Дадон…
Вдруг в толпе увидел он,
В сарачинской шапке белой,
Весь как лебедь поседелый,
Старый друг его, скопец.
«А, здорово, мой отец, —
Молвил царь ему, — что скажешь?
Подь поближе! Что прикажешь?»
— Царь! — ответствует мудрец, —
Разочтемся наконец.
Помнишь? за мою услугу
Обещался мне, как другу,
Волю первую мою
Ты исполнить, как свою.
Подари ж ты мне девицу,
Шамаханскую царицу. —
Крайне царь был изумлен.
«Что ты? — старцу молвил он, —
Или бес в тебя ввернулся,
Или ты с ума рехнулся?
Что ты в голову забрал?
Я, конечно, обещал,
Но всему же есть граница.
И зачем тебе девица?
Полно, знаешь ли кто я?
Попроси ты от меня
Хоть казну, хоть чин боярской,
Хоть коня с конюшни царской,
Хоть пол-царства моего».
— Не хочу я ничего!
Подари ты мне девицу,
Шамаханскую царицу, —
Говорит мудрец в ответ.
Плюнул царь: «Так лих же: нет!
Ничего ты не получишь.
Сам себя ты, грешник, мучишь;
Убирайся, цел пока;
Оттащите старика!»
Старичок хотел заспорить,
Но с иным накладно вздорить;
Царь хватил его жезлом
По лбу; тот упал ничком,
Да и дух вон. — Вся столица
Содрогнулась, а девица —
Хи-хи-хи! да ха-ха-ха!
Не боится, знать, греха.
Царь, хоть был встревожен сильно,
Усмехнулся ей умильно.
Вот — въезжает в город он…
Вдруг раздался легкой звон,
И в глазах у всей столицы
Петушок спорхнул со спицы,
К колеснице полетел
И царю на темя сел,
Встрепенулся, клюнул в темя
И взвился… и в то же время
С колесницы пал Дадон —
Охнул раз, — и умер он.
А царица вдруг пропала,
Будто вовсе не бывало.
Сказка ложь, да в ней намек!
Добрым молодцам урок.
Сказка о золотом петушке
Где–то, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.
С молоду был грозен он.
И с соседями, за дело
Воевал зело умело!
Но, к тому же, царь Дадон
На красавиц был силен.
И соседские девицы,
Даже божии сестрицы,
Даже в ночь под Рождество
Все терпели от него!
Всем соседям то и дело
Ставил он рога умело
Но под старость захотел
Отдохнуть от энтих дел
Чтоб себя от вожделений
Охранять, и нападений,
Должен был он содержать
Многочисленную рать.
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали:
Охраняют двери, ГЛЯДЬ!
Ан в окошко лезет…
Тать!
«Спать нисколько не давли
Сколько б их не отгоняли,
В шею вытолкнут за дверь,
А другая – шмыг в постель!»
А порою пёрли в гости
Не бабье – сплошные кости,
Царь Дадошка иногда
Даже плакал от стыда.
«Что за жизнь в такой тревоге?
Вот он с просьбой о помоге
Обратился к мудрецу,
Звездочету и скопцу.»
«-Что мне делать, вот позор.
Прячусь я, как будто вор. »
Мне же надо царством править
А не девок лишь буравить!
Государство защищать
А не только мять кровать!
«И мудрец перед Дадоном
С хитро-дьявольским поклоном
Стал и вынул из мешка
Золотого петушка.»
«Посади ты эту птицу, —
Молвил он царю, — на спицу;
Петушок мой золотой
Будет верный сторож твой:
Коль кругом всё будет мирно,
Так сидеть он будет смирно;
Но лишь чуть со стороны
Ожидать тебе беды,
Иль набега силы бранной,»
В виде женщины незваной,
«Вмиг тогда мой петушок
Приподымет гребешок,
Закричит и встрепенется
И в то место обернется»….
«Царь скопца благодарит,
Горы золота сулит.»
«За такое одолженье, —
Говорит он в восхищенье, —
Волю первую твою
Я исполню, как мою».
«Петушок с высокой спицы»
Стал стеречь его светлицу.
Чуть опасность где видна,
Петушку уж не до сна.
Шевельнется, встрепенется,
К той сторонке обернется
И кричит: Едрёна вошь
Ты чего к царю ползёшь?
Девки тут же присмирели,
Не спросясь уже не смели:
Лазить в царскую постель
Это всё же не бордель!
Чино выстроившись в ряд
У дверей его стоят
(Так как нынче на Тверской)
Сторожат его покой!
«Год, другой проходит мирно;
Петушок сидит всё смирно».
Царь воюет, отдыхает,
Горя с девками не знает.
……….
«Вот однажды вдруг Дадон
Страшным шумом пробужден:
«Царь ты наш! отец народа!» —
Вдруг ворвался воевода, —
«Государь! проснись! беда!»
— Что такое, господа? —
Говорит Дадон, зевая:» —
Снова баба? Кто такая?
И ПОДАЛЬШЕ бабу шлёт!
Старший сын мол, самый умный
Пусть ТУДА и отведёт.
Не успели эту бабу,
Внешне схожую с арабом,
Даже толком отослать
Петушок кричит опять.
Та же баба воротилась
И в постель его забилась
С ней никак не совладать
Оказалась сильной тать!
«Сына он теперь меньшого
Шлет на выручку большого»;
Только стал он засыпать
Петушок кричит опять
Царь, ругаясь через мать,
Видит – снова ТА ЖЕ тать!
Третий раз уже на дню!
САМ! Такую отгоню!
Отведу её подальше
Задушу и схороню!
Вот уж день восьмой проходит,
В горы он её приводит
И промЕж высоких гор
Видит шелковый шатёр.»
У шартра почти что в ряд
Сыновья его лежат!
Царь завыл: «Ох дети, дети!
Горе мне! попались в сети
Знать слегка перепились,
Из-за бабы подрались.
Вдруг пола шатра открылась
И «Причина»появилась-
Всех насущных зол одна
И мужицких бед –
ОНА!
На лице играет утро,
А подмышкой «Кама Сутра»
В иностранном ниглиже.
И готовая уже!
Во грудях сажень косая
Царь аж охнул:
— Кто ж такая?
— Царь, неужто не узнал?
Та! Которую ты гнал!
— Неужели же мне снится
Шамаханская царица?
Не сыскать красы такой
Даже за год на Тверской!
Ущипнув её тихонько,
Получив под глаз легонько,
Понял славный царь Дадон,
Это всё-таки не сон!
-Значит явь! Она не тать!
Надо срочно в жёны брать
«Как пред солнцем птица ночи,
Царь умолк, ей глядя в очи,»
И забыл дурашка с ней
«Смерть обоих сыновей.
И потом, неделю ровно,
Покорясь ей безусловно,
Околдован, восхищён,
Пировал у ней Дадон.»
Остальных душила жаба
Вот уж баба, так уж баба!
И совсем не по уму,
Вдруг досталась пердуну!
«Наконец и в путь обратный
Со своею подругой знатной,»
Бишь девицей молодой
Царь отправился домой.
На шикарной колеснице
Обхватив её десницей,
В город вьехал царь Дадон,
А ему навстречу Он!
И таким паскудным тоном
Говорит ему с поклоном:
«- Помнишь? за мою услугу
Обещался мне, как другу,
Волю первую мою
Ты исполнить, как свою.
Подари ж ты мне девицу,
Шамаханскую царицу.»
— Или ты с ума рехнулся?
Или бес в тебя ввернулся,
«Что ты? — старцу молвил он,
Отвечая на поклон.
Я и сам с такою «подагрой»
Управляюсь лишь с виагрой!
Ты ж – СКОПЕЦ! Забылся, хрен?!
Баба-то тебе, зачем?
Видно в попу вас, лопоух,
Клюнул жареный петух?
Вобщем старые сцепились
Принародно стыд и срам,
— Отдавай, едрёноть, бабу,
— Брысь, от седа, не отдам!
Царь дубиной треснул старца
Золотой петух царя,
Клюнул в темя… и погибли!
Из-за бабы все! А зря!
А царица вдруг пропала,
Будто вовсе не бывало.
С ней пропал и петушок
Это Жизни был урок.
На поверку оказалось:
Что петух, шатёр, интим
С Шамаханскою царицей
Померещилися им.
Видно царские бояре,
Вместе с папой-Государем
Алкоголем увлеклись
До горячки напились!
Как увидишь ты в девице
Шамаханскую царицу
Сразу вспомни из стишка
Золотого петушка!
За шатром её – палатой,
Часто следует расплата…
Сказка ложь, да в ней намек!
Добрым молодцам урок.
Сказка о золотом петушке
Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.
С молоду был грозен он
И соседям то и дело
Наносил обиды смело;
Но под старость захотел
Отдохнуть от ратных дел
И покой себе устроить.
Тут соседи беспокоить
Стали старого царя,
Страшный вред ему творя.
Чтоб концы своих владений
Охранять от нападений,
Должен был он содержать
Многочисленную рать.
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали:
Ждут, бывало, с юга, глядь, —
Ан с востока лезет рать.
Справят здесь, — лихие гости
Идут от моря.
Со злости
Инда плакал царь Дадон,
Инда забывал и сон.
Что и жизнь в такой тревоге!
Вот он с просьбой о помоге
Обратился к мудрецу,
Звездочету и скопцу.
Шлет за ним гонца с поклоном.
Вот мудрец перед Дадоном
Стал и вынул из мешка
Золотого петушка.
Посади ты эту птицу, —
Молвил он царю, — на спицу;
Петушок мой золотой
Будет верный сторож твой:
Коль кругом всё будет мирно,
Так сидеть он будет смирно;
Но лишь чуть со стороны
Ожидать тебе войны,
Иль набега силы бранной,
Иль другой беды незваной,
Вмиг тогда мой петушок
Приподымет гребешок,
Закричит и встрепенется
И в то место обернется».
Царь скопца благодарит,
Горы золота сулит.
За такое одолженье, —
Говорит он в восхищенье, —
Волю первую твою
Я исполню, как мою».
Петушок с высокой спицы
Стал стеречь его границы.
Чуть опасность где видна,
Верный сторож как со сна
Шевельнется, встрепенется,
К той сторонке обернется
И кричит:
Кири-ку-ку.
Царствуй, лежа на боку!»
И соседи присмирели,
Воевать уже не смели:
Таковой им царь Дадон
Дал отпор со всех сторон!
Год, другой проходит мирно;
Петушок сидит всё смирно.
Вот однажды царь Дадон
Страшным шумом пробужден:
Царь ты наш! отец народа! —
Возглашает воевода, —
Государь! проснись! беда!»
— Что такое, господа? —
Говорит Дадон, зевая: —
А.
Кто там. беда какая? —
Воевода говорит:
Петушок опять кричит;
Страх и шум во всей столице».
Царь к окошку, — ан на спице,
Видит, бьется петушок,
Обратившись на восток.
Медлить нечего:
Скорее!
Люди, на конь!
Эй, живее!»
Царь к востоку войско шлет,
Старший сын его ведет.
Петушок угомонился,
Шум утих, и царь забылся.
Вот проходит восемь дней,
А от войска нет вестей;
Было ль, не было ль сраженья, —
Нет Дадону донесенья.
Петушок кричит опять.
Кличет царь другую рать;
Сына он теперь меньшого
Шлет на выручку большого;
Петушок опять утих.
Снова вести нет от них!
Снова восемь дней проходят;
Люди в страхе дни проводят;
Петушок кричит опять,
Царь скликает третью рать
И ведет ее к востоку, —
Сам не зная, быть ли проку.
Войска идут день и ночь;
Им становится невмочь.
Ни побоища, ни стана,
Ни надгробного кургана
Не встречает царь Дадон.
Что за чудо?» — мыслит он.
Вот осьмой уж день проходит,
Войско в горы царь приводит
И промеж высоких гор
Видит шелковый шатёр.
Всё в безмолвии чудесном
Вкруг шатра; в ущелье тесном
Рать побитая лежит.
Царь Дадон к шатру спешит.
Что за страшная картина!
Перед ним его два сына
Без шеломов и без лат
Оба мертвые лежат,
Меч вонзивши друг во друга.
Бродят кони их средь луга,
По притоптанной траве,
По кровавой мураве.
Царь завыл:
Вдруг шатёр
Распахнулся. и девица,
Шамаханская царица,
Вся сияя как заря,
Тихо встретила царя.
Как пред солнцем птица ночи,
Царь умолк, ей глядя в очи,
И забыл он перед ней
Смерть обоих сыновей.
И она перед Дадоном
Улыбнулась — и с поклоном
Его за руку взяла
И в шатер свой увела.
Там за стол его сажала,
Всяким яством угощала;
Уложила отдыхать
На парчовую кровать.
И потом, неделю ровно,
Покорясь ей безусловно,
Околдован, восхищён,
Пировал у ней Дадон
Наконец и в путь обратный
Со своею силой ратной
И с девицей молодой
Царь отправился домой.
Перед ним молва бежала,
Быль и небыль разглашала.
Под столицей, близ ворот,
С шумом встретил их народ, —
Все бегут за колесницей,
За Дадоном и царицей;
Всех приветствует Дадон.
Вдруг в толпе увидел он,
В сарачинской шапке белой,
Весь как лебедь поседелый,
Старый друг его, скопец.
А, здорово, мой отец, —
Молвил царь ему, — что скажешь?
Подь поближе!
Что прикажешь?»
— Царь! — ответствует мудрец, —
Разочтемся наконец.
Помнишь? за мою услугу
Обещался мне, как другу,
Волю первую мою
Ты исполнить, как свою.
Подари ж ты мне девицу,
Шамаханскую царицу. —
Крайне царь был изумлён.
Что ты? — старцу молвил он, —
Или бес в тебя ввернулся,
Или ты с ума рехнулся?
Что ты в голову забрал?
Я, конечно, обещал,
Но всему же есть граница.
И зачем тебе девица?
Полно, знаешь ли кто я?
Попроси ты от меня
Хоть казну, хоть чин боярской,
Хоть коня с конюшни царской,
Хоть пол-царства моего».
— Не хочу я ничего!
Подари ты мне девицу,
Шамаханскую царицу, —
Говорит мудрец в ответ.
Плюнул царь:
Так лих же: нет!
Ничего ты не получишь.
Сам себя ты, грешник, мучишь;
Убирайся, цел пока;
Оттащите старика!»
Старичок хотел заспорить,
Но с иным накладно вздорить;
Царь хватил его жезлом
По лбу; тот упал ничком,
Да и дух вон. — Вся столица
Содрогнулась, а девица—
Хи-хи-хи! да ха-ха-ха!
Не боится, знать, греха.
Царь, хоть был встревожен сильно,
Усмехнулся ей умильно.
Вот — въезжает в город он.
Вдруг раздался легкой звон,
И в глазах у всей столицы
Петушок спорхнул со спицы,
К колеснице полетел
И царю на темя сел,
Встрепенулся, клюнул в темя
И взвился. и в то же время
С колесницы пал Дадон —
Охнул раз, — и умер он.
А царица вдруг пропала,
Будто вовсе не бывало.
Сказка ложь, да в ней намек!
Добрым молодцам урок.
В тридевятом царстве в тридесятом государстве какая сказка так начинается
Морской царь и Василиса Премудрая. За тридевять земель, в тридесятом государстве. Сказка!!
З а тридевять земель, в тридесятом государстве жил-был царь с царицею. Детей у них не было.
П оехал царь по чужим землям, по дальним сторонам. Долгое время домой не бывал. На ту пору родила ему царица сына, Ивана-царевича, а царь про то и не ведает.
С тал он держать путь в своё государство, стал подъезжать к своей земле, а день-то был жаркий-жаркий, солнце так и пекло! И напала на него жажда великая. Что ни дать, только бы воды испить!
О смотрелся кругом и видит невдалеке большое озеро. Подъехал к озеру, слез с коня, прилёг на брюхо и давай глотать студёную воду.
П ьёт, да утирается, и не чует беды. А тут как раз царь морской хвать из воды царя того за бороду, держит, в воду тянет. Отцепиться никак не может царь от окаянного.
— П усти! – Просит царь.
— Н е пущу, – ему говорит Царь Морской, – не смей пить без моего ведома!
Ц арь тут взмолился:
— К акой хочешь возьми откуп, только отпусти!
С оглашается тогда Царь Морской:
— Д авай то, чего дома не знаешь.
Ц арь подумал-подумал, чего он дома не знает? Кажись, все знает, все ему ведомо, – и согласился.
П опробовал, бороду никто не держит, встал с земли, сел на коня и поехал восвояси.
В от приезжает домой, царица встречает его с царевичем, такая радостная. А он как узнал про своё милое детище, так и залился горькими слезами.
Р ассказал царице, как и что с ним было, поплакали вместе, да ведь делать-то нечего, слезами дела не поправишь.
С тали они жить по-старому. А царевич растёт себе, да растёт, словно тесто на опаре, не по дням, а по часам, и вырос большой.
— С колько ни держать при себе, – думает царь, – а отдавать надобно. – Дело неминучее!
В зял Ивана-царевича за руку, привёл прямо к озеру и говорит ему:
— П оищи здесь мой перстень. Я ненароком вчера обронил.
О ставил одного царевича, а сам повернул домой. Стал царевич искать перстень, идёт по берегу, и попадается ему навстречу старушка.
— К уда идёшь, Иван-царевич?
— О твяжись, не докучай, старая ведьма! И без тебя досадно. – Отвечает ей Царевич.
— Н у так и ладно, оставайся с богом! – Обиделась старушка.
И пошла она в сторону. А Иван-царевич пораздумался:
— З а что обругал я старуху? Дай ворочу её. Старые люди хитры и догадливы! Авось что и доброе скажет.
И стал ворочать старушку:
— В оротись, бабушка, да прости моё слово глупое! Ведь я с досады вымолвил. – Заставил меня отец перстня искать, хожу-высматриваю, а перстня нет как нет!
— Н е за перстнем ты здесь. Отдал тебя отец морскому царю. – Выйдет морской царь и возьмёт тебя с собою в подводное царство.
Г орько заплакал царевич.
— Н е тужи, Иван-царевич! Будет и на твоей улице праздник. Только слушайся меня, старухи. Спрячься вон за тот куст смородины и притаись тихохонько.
П рилетят сюда двенадцать голубиц, всё красных девиц, а вслед за ними и тринадцатая. Станут в озере купаться. А ты тем временем унеси у последней сорочку и до тех пор не отдавай, пока не подарит она тебе своего колечка.
Е сли не сумеешь этого сделать, ты погиб навеки:
У морского царя кругом всего дворца стоит частокол высокий, на целые на десять вёрст, и на каждой спице по голове воткнуто. Только одна порожняя, не угоди на неё попасть!
И ван-царевич поблагодарил старушку, спрятался за смородиновый куст и ждёт поры-времени.
В друг прилетают двенадцать голубиц. Ударились о сыру землю и обернулись красными девицами, все до единой красоты несказанныя. Ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать!
П оскидавали платья и пустились в озеро. Играют, плещутся, смеются, песни поют.
В след за ними прилетела и тринадцатая голубица. Ударилась о сыру землю, обернулась красной девицей, сбросила с белого тела сорочку и пошла купаться. И была она всех пригожее, всех красивее!
Д олго Иван-царевич не мог отвести очей своих, долго на неё заглядывался, да припомнил, что говорила ему старуха, подкрался тихонько и унёс сорочку.
В ышла из воды красная девица, хватилась, нет сорочки, унёс кто-то. Бросились все искать, искали-искали, не видать нигде.
— Н е ищите, милые сестрицы! Полетайте домой. Я сама виновата, недосмотрела, сама и отвечать буду.
С естрицы, красные девицы ударились о сыру землю, сделались голубками, взмахнули крыльями и полетели прочь.
О сталась одна девица, осмотрелась кругом и промолвила:
— К то бы ни был таков, у кого моя сорочка, выходи сюда. Коли старый человек, будешь мне родной батюшка, коли средних лет, будешь братец любимый, коли ровня мне, будешь милый друг!
Т олько сказала последнее слово, показался Иван-царевич. Подала она ему золотое колечко и говорит:
— А х, Иван-царевич! Что давно не приходил? Морской царь на тебя гневается. Вот дорога, что ведёт в подводное царство. Ступай по ней смело. Там и меня найдёшь. Ведь я дочь морского царя, Василиса Премудрая.
О бернулась Василиса Премудрая голубкою и улетела от царевича. А Иван-царевич отправился в подводное царство. Видит. И там свет такой же, как у нас. И там поля, и луга, и рощи зелёные, и солнышко греет.
П риходит он к морскому царю. Закричал на него морской царь:
— Ч то так долго не бывал? За вину твою вот тебе служба. Есть у меня пустошь на тридцать вёрст и в длину и в поперёк, одни рвы, буераки, да каменье острое! Чтоб к завтрему было там как ладонь гладко, и была бы рожь посеяна, и выросла б к раннему утру так высока, чтобы в ней галка могла схорониться. Если того не сделаешь, голова твоя с плеч долой!
И дёт Иван-царевич от морского царя, сам слезами обливается. Увидала его в окно из своего терема высокого Василиса Премудрая и спрашивает:
— З дравствуй, Иван-царевич! Что слезами обливаешься?
— К ак же мне не плакать? – Отвечает царевич. – Заставил меня царь морской за одну ночь сровнять рвы, буераки и каменьё острое и засеять рожью, чтоб к утру она выросла и могла в ней галка спрятаться.
— Э то не беда, беда впереди будет. Ложись с богом спать. Утро вечера мудренее, все будет готово!
Л ёг спать Иван-царевич, а Василиса Премудрая вышла на крылечко и крикнула громким голосом:
— Г ей вы, слуги мои верные! Ровняйте-ка рвы глубокие, сносите каменьё острое, засевайте рожью колосистою, чтоб к утру поспело.
П роснулся на заре Иван-царевич, глянул, все готово. Нет ни рвов, ни буераков, стоит поле как ладонь гладкое, и красуется на нем рожь, столь высока, что галка схоронится.
П ошёл к морскому царю с докладом.
— С пасибо тебе, – говорит морской царь, – что сумел службу сослужить. Вот тебе другая работа. Есть у меня триста скирдов, в каждом скирду по триста копен, все пшеница белоярая. Обмолоти мне к завтрему всю пшеницу чисто-начисто, до единого зёрнышка, а скирдов не ломай и снопов не разбивай. Если не сделаешь, голова твоя с плеч долой!
— С лушаю, ваше величество! – Сказал Иван-царевич. Опять идёт по двору, да слезами обливается.
— О чём горько плачешь? – Спрашивает его Василиса Премудрая.
— К ак же мне не плакать? Приказал мне царь морской за одну ночь все скирды обмолотить, зерна не обронить, а скирдов не ломать и снопов не разбивать.
— Э то не беда, беда впереди будет! Ложись спать с богом. Утро вечера мудренее.
Ц аревич лёг спать, а Василиса Премудрая вышла на крылечко и закричала громким голосом:
— Г ей, вы, муравьи ползучие! Сколько вас на белом свете ни есть, все ползите сюда и повыберите зерно из батюшкиных скирдов чисто-начисто.
П оутру зовёт морской царь Ивана-царевича:
— С ослужил ли службу?
— С ослужил, ваше величество! – Отвечает бодро Иван-Царевич.
— П ойдём, посмотрим, – дивится Царь Морской.
П ришли на гумно, все скирды стоят нетронуты, пришли в житницы, все закрома полнёхоньки зерном.
— С пасибо тебе, брат! – Сказал морской царь. – Сделай мне ещё церковь из чистого воску, чтоб к рассвету была готова. – Это будет твоя последняя служба.
О пять идёт Иван-царевич по двору и слезами умывается.
— О чем горько плачешь? – Спрашивает его из высокого терема Василиса Премудрая.
— К ак мне не плакать, доброму молодцу? Приказал морской царь за одну ночь сделать церковь из чистого воску.
— Н у, это ещё не беда, беда впереди будет. Ложись-ка спать. Утро вечера мудренее.
Ц аревич улёгся спать, а Василиса Премудрая вышла на крылечко и закричала громким голосом:
— Г ей вы, пчелы работящие! Сколько вас на белом свете ни есть, все летите сюда и слепите из чистого воску церковь божию, чтоб к утру была готова.
П оутру встал Иван-царевич, глянул, стоит церковь из чистого воску, и пошёл к морскому царю с докладом.
— С пасибо тебе, Иван-царевич! Каких слуг у меня не было, никто не сумел так угодить, как ты. Будь же за то моим наследником, всего царства оберегателем. Выбирай себе любую из тринадцати дочерей моих в жены.
И ван-царевич выбрал Василису Премудрую. Тотчас их обвенчали и на радостях пировали целых три дня.
Н и много, ни мало прошло времени, стосковался Иван-царевич по своим родителям, захотелось ему на святую Русь. Увидела его грусть-тоску Василиса и спрашивает:
— Ч то так грустен, Иван-царевич?
— А х, Василиса Премудрая, сгрустнулось по отцу, по матери, захотелось на святую Русь. – Иван-царевич ей отвечает.
— В от это беда пришла! Если уйдём мы, будет за нами погоня великая. Царь морской разгневается и предаст нас смерти. Надо ухитряться!
П люнула Василиса Премудрая в трёх углах, заперла двери в своём тереме и побежала с Иваном-царевичем на святую Русь.
Н а другой день ровнёхонько приходят посланные от морского царя, молодых подымать, во дворец к царю звать.
— П роснитеся, пробудитеся! Вас батюшка зовёт.
— Е щё рано, мы не выспались. Приходите после! – Отвечает одна слюнка.
В от посланные ушли, обождали час-другой и опять стучатся:
— Н е пора-время спать, пора-время вставать!
— П огодите немного. Встанем, оденемся! – Отвечает вторая слюнка.
В третий раз приходят посланные:
— Ц арь-де морской гневается, зачем так долго они прохлаждаются.
— С ейчас будем! – Отвечает третья слюнка.
П одождали-подождали посланные и давай опять стучаться. А оттуда нет отклика, нет отзыва! Выломали двери, а в тереме пусто.
Д оложили царю, что молодые убежали. Озлобился он и послал за ними погоню великую.
А Василиса Премудрая с Иваном-царевичем уже далеко-далеко! Скачут на борзых конях без остановки, без роздыху.
— Н у-ка, Иван-царевич, припади к сырой земле, да послушай, нет ли погони от морского царя?
И ван-царевич соскочил с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:
— С лышу я людскую молвь и конский топ!
— Э то за нами гонят! – Сказала Василиса Премудрая и тотчас обратила коней зелёным лугом, Ивана-царевича старым пастухом, а сама сделалась смирною овечкою.
— Э й, старичок! Не видал ли ты, не проскакал ли здесь добрый молодец с красной девицей?
— Н ет, люди добрые, не видал, – отвечает Иван-царевич, – сорок лет как пасу на этом месте, ни одна птица мимо не пролётывала, ни один зверь мимо не прорыскивал!
В оротилась погоня назад:
— В аше царское величество! Никого в пути не наехали, видели только. – Пастух овечку пасёт.
— Ч то ж не хватали? Ведь это они были! – Закричал морской царь и послал новую погоню.
А Иван-царевич с Василисою Премудрою давным-давно скачут на борзых конях.
— Н у, Иван-царевич, припади к сырой земле, да послушай, нет ли погони от морского царя?
И ван-царевич слез с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:
— С лышу я людскую молвь и конский топ.
— Э то за нами гонят! – Сказала Василиса Премудрая. Сама сделалась церквою, Ивана-царевича обратила стареньким попом, лошадей деревьями.
— Э й, батюшка! Не видал ли ты, не проходил ли здесь пастух с овечкою?
— Н ет, люди добрые, не видал. Сорок лет тружусь в этой церкве, ни одна птица мимо не пролётывала, ни один зверь мимо не прорыскивал!
П овернула погоня назад:
— В аше царское величество! Нигде не нашли пастуха с овечкою. Только в пути и видели, что церковь, да попа-старика.
— Ч то же вы церковь не разломали, попа не захватили? Ведь это они самые были! – Закричал морской царь и сам поскакал вдогонь за Иваном-царевичем и Василисою Премудрою.
А они далеко уехали. Опять говорит Василиса Премудрая:
— И ван-царевич! Припади к сырой земле, не слыхать ли погони?
С лез царевич с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:
— С лышу я людскую молвь и конский топ пуще прежнего.
— Э то сам царь скачет. – Говорит Василиса.
О боротила Василиса Премудрая коней озером, Ивана-царевича селезнем, а сама сделалась уткою.
П оскакал царь морской в своё подводное царство, а Василиса Премудрая с Иваном-царевичем выждали доброе время и поехали на святую Русь.
Д олго ли, коротко ли, приехали они в тридесятое царство.
— П одожди меня в этом лесочке, – говорит царевич Василисе Премудрой, – я пойду, доложусь наперёд отцу, матери.
— Т ы меня забудешь, Иван-царевич! – Говорит Василиса.
— Н ет, не забуду. – Клянётся Иван ей.
— Н ет, Иван-царевич, не говори, позабудешь! Вспомни обо мне хоть тогда, как станут два голубка в окна биться! – Просит Василиса.
П ришёл Иван-царевич во дворец. Увидали его родители, бросились ему на шею и стали целовать-миловать его. На радостях позабыл Иван-царевич про Василису Премудрую.
Ж ивёт день и другой с отцом, с матерью, а на третий задумал свататься на какой-то королевне.
В асилиса Премудрая пошла в город и нанялась к просвирне в работницы. Стали просвиры готовить. Она взяла два кусочка теста, слепила пару голубков и посадила в печь.
— Р азгадай, хозяюшка, что будет из этих голубков? – Говорит Василиса.
— А что будет? Съедим их, вот и все! – Отвечает просвирня-хозяйка.
— Н ет, не угадала! – Говорит Василиса.
О ткрыла Василиса Премудрая печь, отворила окно, и в ту ж минуту голуби встрепенулися, полетели прямо во дворец и начали биться в окна. Сколько прислуга царская ни старалась, ничем не могла отогнать их прочь.
Т ут только Иван-царевич вспомнил про Василису Премудрую, послал гонцов во все концы расспрашивать, да разыскивать и нашёл её у просвирни. Взял за руки белые, целовал в уста сахарные, привёл к отцу, к матери, и стали все вместе жить, да поживать, да добра наживать.