загадка разума the enigma of reason когнитивные ученые уго мерсье и дэн спербер
Загадка разума: Почему нас так часто подводит логика
Экология жизни: Способность человека к рациональному рассуждению вовсе не обязательно помогает улучшить свои знания или принимать более правильные решения.
Способность человека к рациональному рассуждению вовсе не обязательно помогает улучшить свои знания или принимать более правильные решения. Но иногда она все-таки полезна
Уго Мерсье и Дэн Спербер – авторы новой книги издательства Гарвардского университета «Загадка разума» (The Enigma of Reason). Их аргументы о человеческом мышлении потенциально могут оказать серьезное влияние на наше понимание того, как люди думают и спорят, а также на социальные науки.
Профессор Университета Джорджа Вашингтона Генри Фаррелл побеседовал с Уго Мерсье о книге.
Генри Фаррелл: Многие люди считают, что логическое рассуждение позволяет улучшать знания и принимать правильные решения. Вы не согласны. Почему стандартное понимание рассуждений не соответствует действительности?
Уго Мерсье: По большому счету, логическое мышление не очень хорошо выполняет свою задачу. Во многих экспериментах — и бесчисленных реальных примерах — рациональные рассуждения не приводят людей к лучшим знаниям или решениям. Если люди интуитивно выбирают неправильную идею, а затем начинают мыслить логически, это редко приводит к чему-то хорошему. Они просто застревают в своей первоначальной неправильной идее.
И тут в дело вступает так называемая «предвзятость в свою пользу» (myside bias). Это то, что психологи часто называют «склонностью к подтверждению» (confirmation bias), — когда люди обращаются к логике, чтобы найти подтверждение того, что они уже считают правильной идеей. Учитывая эту предвзятость, не удивительно, что люди обычно зацикливаются на своей первоначальной идее.
Практически все воспринимают существование такой предвзятости как должное. Мало кто из читателей будет удивлен, что она существует. И тем не менее это довольно странно. Ведь объективно механизм рассуждений, направленный на получение более серьезных знаний и лучших решений, должен помогать найти причины, ввиду которых мы можем ошибаться, и объяснять, почему варианты, отличные от нашей первоначальной догадки, могут быть правильными. Такой механизм также должен критически оценивать, насколько сильны аргументы, подтверждающие нашу первоначальную догадку. Но при логическом рассуждении мы поступаем наоборот: в основном ищем причины, которые поддерживают наши первоначальные суждения, и считаем достаточными даже слабые, поверхностные аргументы.
Поэтому мы имеем полное несоответствие между тем, что рассуждение делает и как оно работает, с одной стороны, и тем, что оно должно делать и как оно должно работать — с другой.
Так почему же человеческая способность к логическому рассуждению появилась в ходе эволюции?
Мы полагаем, что способность к рассуждению возникла потому, что она выполняет две основные функции.
Первое — помогать людям решать разногласия. По сравнению с другими приматами, люди много сотрудничают, и их способности к общению развивались, чтобы сделать сотрудничество более эффективным. Однако общение — это рискованное дело: всегда есть опасность, что тебя обманут, тобой будут манипулировать или обведут вокруг пальца. Поэтому мы тщательно оцениваем то, что люди говорят нам. Мы даже бываем чрезмерно осторожными, отвергая сообщения, которые не соответствуют нашему установившемуся мнению.
Логическое рассуждение эволюционировало частично для того, чтобы помочь нам преодолеть эти ограничения и сделать общение более плодотворным. Рассуждая, мы можем попытаться убедить окружающих в том, что они никогда бы не приняли исключительно на личном доверии. И они могут решить, нужно ли им изменить свое мнение или нет.
Вторая функция связана с первой: она касается обмена оправданиями и обоснованиями. Еще одно следствие склонности человека к сотрудничеству заключается в том, что нас очень заботит, компетентны ли и моральны ли другие люди. Мы постоянно оцениваем других, чтобы узнать, с кем лучше сотрудничать.
К сожалению, процесс оценки других людей весьма коварен, так как очень сложно понять, почему люди делают то, что делают. Если вы увидите, что ваш коллега Джордж нагрубил официанту, вы решите, что он в принципе груб, или что официант каким-то образом заслужил такую реакцию? В этой ситуации в ваших интересах вынести верную оценку, а в интересах Джорджа — получить оценку положительную. Если Джордж не сможет объяснить свое поведение, вам будет очень трудно его интерпретировать, и вы скорее всего не будете слишком благожелательны. Но если Джордж сможет объяснить свою грубость, тогда вам обоим будет лучше: вы сможете судить о нем более точно, а он сохранит свою репутацию.
Если бы у нас не было возможности оправдать наше поведение перед окружающими и убедить их, когда они с нами не согласны, наша социальная жизнь была бы намного беднее и сложнее.
Итак, если логическое рассуждение в основном помогает найти подтверждения того, о чем мы и так думали, как они могут быть полезны?
Потому что это только один аспект рассуждений: производство объяснений и аргументов. Есть еще один аспект, который вступает в игру, когда мы оцениваем аргументы других людей. В этом случае мы в основном объективны и требовательны. Требовательность заключается в том, что нам нужны сильные аргументы, прежде чем мы поменяем свое мнение — в этом есть очевидный смысл. Но мы также объективны: если мы столкнемся с хорошим аргументом, который бросает вызов нашим убеждениям, мы примем его во внимание. В большинстве случаев мы изменим свое мнение — пусть даже немного.
Это может стать неожиданностью для тех, кто слышал о таких явлениях, как «эффект обратного действия»: люди реагируют на противоположные аргументы, становясь еще более убежденными в своих взглядах. В реальности такая реакция, по-видимому, крайне редка. В большинстве случаев люди меняют свое мнение — иногда немного, а иногда и полностью, — при наличии непростых, но сильных аргументов.
Когда мы рассматриваем эти два аспекта рассуждений вместе, становится очевидно, почему они полезны. Логика позволяет людям, которые не согласны друг с другом, обмениваться аргументами, дает им возможность выяснить, кто прав. Благодаря логическим рассуждениям в выигрыше остаются обе стороны: как та, что выдвигает аргументы (и, следовательно, с большей вероятностью столкнется с противодействием), так и та, что слышит аргументы (и, следовательно, с большей вероятностью изменит свое мнение на другое). Без рассуждений разногласия было бы гораздо сложнее разрешить.
Несмотря на недостатки логики, ваша книга утверждает, что «в правильном интерактивном контексте она работает». Как можно использовать ее при групповом взаимодействии?
Логика лучше всего работает, когда общаются несколько человек (скажем, менее шести), которые не согласны с конкретной мыслью, но разделяют некоторые общие цели.
Размер группы имеет значение по двум причинам. В больших группах менее благоприятные условия для эффективной аргументации, потому что нормальная дискуссия нарушается, когда одновременно говорят больше пяти человек. Вы можете наблюдать это на вечеринках: четыре или пять человек могут поддерживать разговор, а большие группы либо разделяются на более мелкие, либо довольствуются чередой коротких «речей». С другой стороны, в небольших группах обычно меньше идей и точек зрения, что уменьшает как разногласия, так и богатство дискуссии.
Разногласия имеют решающее значение, поскольку если все люди придерживаются одних и тех же взглядов и при этом обмениваются мнениями, аргументы, подтверждающие консенсус, накапливаются, и члены группы, вероятно, еще более укоренятся в своем общепринятом мнении.
Наконец, среди членов группы должна быть какая-то общность интересов. Вы ведь не будете убеждать партнершу по покеру сбросить карты, когда у нее есть стрит-флеш. Зачастую такую общность интересов довольно легко найти. Например, мы все останемся в выигрыше, обладая более правильными представлениями о мире. опубликовано econet.ru
Понравилась статья? Напишите свое мнение в комментариях.
Подпишитесь на наш ФБ:
Провал разума: почему люди перестали верить фактам
Наука объяснила, как и из-за чего человеческий мозг отказывается принимать правду. Разбирается автор The New Yorker Элизабет Колберт
В 1975 году ученые из Стэнфорда пригласили группу студентов принять участие в исследовании о самоубийствах. Участникам показали по паре предсмертных записок. В каждой паре одна записка была вымышленной, а другая написана реальным самоубийцей. Студентов попросили отличить подлинные записки от поддельных.
Некоторые студенты обнаружили в себе гениальные способности при выполнении этой задачи. Из двадцати пяти пар записок они правильно определили настоящую двадцать четыре раза. Другие показали полную безнадежность, определив подлинную записку только в десяти случаях.
Как часто бывает в психологических исследованиях, всё это было постановкой. Хотя половина записок действительно были подлинными, результаты, которые сообщили участникам, были фиктивными. Студенты, которым говорили, что они были почти всегда правы, на самом деле дали не так уж больше правильных ответов, чем те, кому постоянно указывали на ошибки.
На втором этапе исследования обман был раскрыт. Студентам сказали, что реальная цель эксперимента состояла в определении их реакции на то, были ли они правы или нет.
«Однажды сформированные впечатления остаются удивительно устойчивыми», — сухо замечают исследователи.
Несколько лет спустя новая группа студентов Стэнфордского университета была привлечена к похожему исследованию. Участникам была передана подборка информации о паре пожарных — Фрэнке К. и Джордже Х. В биографии Фрэнка помимо всего прочего сообщалось, что у него была маленькая дочь и он любил подводное плавание. У Джорджа был маленький сын, и он играл в гольф. Также там содержались ответы мужчин на тестирование склонности к принятию рискованных или консервативных решений (Risky-Conservative Choice Test). В одной версии данных Фрэнк был успешным пожарным, который, судя по результатам теста, почти всегда выбирал самый безопасный вариант. В другой версии Фрэнк также предпочитал самый безопасный вариант, но он считался никудышным пожарным, не раз получавшим выговоры от начальства.
И снова в середине исследования студентам сообщили, что они были введены в заблуждение, и что информация, которую они получили, была полностью фиктивной. Затем их попросили описать свои собственные убеждения. Каким по их мнению, должно быть отношение к риску у успешного пожарного? Студенты, оказавшиеся в первой группе, посчитали, что он должен избегать риска. Студенты во второй группе решили, что он, наоборот, должен принимать рискованные решения.
Даже после того, как доказательства «их убеждений были полностью опровергнуты, люди отказываются пересматривать их,» — отмечают исследователи. В этом случае отказ был «особенно впечатляющим», так как исходных данных было недостаточно, чтобы сделать общий вывод.
Эти исследования теперь хорошо известны. Утверждение группы ученых, что люди не могут мыслить здраво, в 1970-х было шокирующим. Сейчас уже нет. Тысячи последующих экспериментов подтвердили (и уточнили) этот вывод. Любой студент может продемонстрировать, что кажущиеся разумными люди часто ведут себя совершенно иррационально. Тем не менее, остается серьезный вопрос: как мы до этого дошли?
В новой книге «Загадка разума» (The Enigma of Reason) когнитивные ученые Уго Мерсье и Дэн Спербер попытались ответить на этот вопрос. Они отмечают, что разум — это развивающаяся черта, такая как прямохождение или трехцветное зрение. Оно возникло в саваннах Африки и должно рассматриваться в этом контексте.
По мнению ученых, самое большое преимущество людей перед другими видами — это наша способность к кооперации. Ее трудно организовать и почти так же трудно поддерживать. Для любого человека использование другого — всегда наилучший вид деятельности. Разум дан нам не для того, чтобы решать абстрактные логические задачи или помогать делать выводы из незнакомых данных; скорее, он дан для решения проблем, возникающих при жизни в коллективе.
«Разум — это адаптация к гиперсоциальной нише, которую человечество развивает само для себя,» — пишут Мерсье и Спербер. Склонности разума, которые кажутся странными, бестолковыми или просто глупыми с «интеллектуалистской» точки зрения, выглядят весьма взвешенными, если посмотреть на них с социальной, «интеракционистской» точки зрения.
Рассмотрим «склонность к подтверждению» (confirmation bias) — тенденцию человека принимать информацию, которая подтверждает его убеждения, и отвергать ту, которая им противоречит. Из многих обнаруженных форм ошибочного мышления эта изучена лучше всего — ей посвящена масса исследований. Один из самых известных экспериментов был проведен опять же в Стэнфорде. Исследователи собрали группу студентов, имевших противоположные мнения по поводу смертной казни. Половина студентов были «за» и считали, что она предотвращает преступления; другая половина была против, считая, что она не имеет никакого влияния на уровень преступности.
Студентам было предложено изучить два исследования. Одно поддерживало аргумент о том, что смертная казнь удерживает других людей от преступлений, а другое ставило эту логику под сомнение. Студенты, которые изначально поддерживали смертную казнь, высоко оценили данные про сдерживающие факторы, а второе исследование назвали неубедительным. Студенты, изначально выступавшие против смертной казни, сделали все наоборот. В конце эксперимента участников снова спросили об их взглядах. Те, кто начинал с позиции «за» высшую меру наказания, поддерживали ее еще больше, а те, кто был против, были настроены еще более враждебно.
Мерсье и Спербер предпочитают термин «собственная предвзятость» (myside bias). Они считают, что люди не доверяют кому попало. Сталкиваясь с чьми-то аргументами, мы очень умело находим их слабые стороны. А по отношению к нашим собственным мы слепы.
Недавний эксперимент, проведенный Мерсье совместно с европейскими коллегами, четко демонстрирует эту асимметрию. Участникам нужно было решить ряд простых логических задач. Затем их попросили объяснить свои ответы и дали возможность изменить их, если они заметят ошибки. Большинство из участников были удовлетворены своим первоначальным выбором, лишь менее 15% изменили свое мнение на втором шаге.
На третьем этапе участникам показывали одну из этих проблем, наряду с их ответом и ответом другого участника, который пришел к иному выводу. И снова они получили возможность изменить свои ответы. Но была сделана уловка: ответы, представленные, как будто их дал кто-то другой, были на самом деле их собственными, и наоборот. Около половины участников поняли, что происходит. Остальные вдруг стали намного более критичными. Почти 60% отказались от ответов, которыми раньше были удовлетворены.
Этот перекос, по словам Мерсье и Спербера, отражает задачу эволюционирования разума — чтобы предотвратить проблемы с другими членами группы. Живя в небольших группах охотников-собирателей, наши предки были в первую очередь озабочены своим соцальным положением. Они не хотели быть теми, кто рискует своей жизнью на охоте, пока другие слоняются по пещере. Преимущество здравого смысла было небольшим, а вот решающими аргументами можно было добиться многого.
Среди прочего, нашим предкам не нужно было беспокоиться о сдерживающем эффекте смертной казни и идеальных качествах пожарных. Им также не приходилось бороться со сфабрикованными исследованиями, фейковыми новостями или Twitter. Не удивительно, что сегодня разум часто подводит нас. Как пишут Мерсье и Спербер, «это один из многих случаев, когда окружающая среда изменилась слишком быстро для естественного отбора».
Профессор Университета Брауна Стивен Сломан и профессор Университета Колорадо Филипп Фернбах — также когнитивные ученые. Они тоже считают, что социабельность — это ключ к функциям или, возможно более уместно сказать, дисфункциям человеческого разума. Они начинают свою книгу «Иллюзия знания: почему мы никогда не думаем в одиночестве» с изучения унитаза.
В исследовании, проведенном в Йельском университете, студентов попросили оценить их понимание повседневных устройств, включая туалеты, застежки-молнии и цилиндровые замки. Затем их попросили написать подробное пошаговое объяснение того, как работают эти устройства, а также оценить собственное понимание снова. По-видимому, в процессе студенты осознали собственное невежество, потому что их самооценка упала. (Туалеты, оказывается, куда сложнее, чем кажутся.)
Сломан и Фернбах видят этот эффект, который они называют «иллюзией глубинных познаний», почти везде. Люди считают, что знают намного больше, чем есть на самом деле. Верить в это нам позволяют другие люди. В случае с туалетом кто-то разработал его так, что я могу легко управлять им. Это то, в чем люди преуспели. Мы полагаемся на знания друг друга с тех самых пор, как научились охотиться вместе — это, вероятно, было ключевым событием в нашей эволюционной истории. Мы так хорошо сотрудничаем, говорят Сломан и Фернбах, что с трудом можем сказать, где заканчивается наше собственное понимание и начинается чужое.
«Одно из следствий той естественности, с которой мы делим умственный труд, — пишут они, — отсутствие резкой границы между идеями и знаниями одного человека и других членов группы».
Согласно Сломану и Фернбаху, это грозит серьезными проблемами в политике. Одно дело пользоваться унитазом, не зная, как он работает, а другое — выступать за (или против) иммиграционного запрета, не зная, о чем говоришь. Сломан и Фернбах цитируют исследование, проведенное в 2014 году, вскоре после того, как Россия присоединила Крым. Респондентов спросили, как, по их мнению, США должны отреагировать, а также могут ли они идентифицировать Украину на карте. Чем хуже респонденты знали географию, тем больше они высказывались в пользу военного вмешательства. (Участники настолько плохо представляли себе, где находится Украина, что медиана предположений растянулась на восемнадцать сотен миль — примерное расстояние от Киева до Мадрида.)
Сломан и Фернбах провели свою собственную версию «унитазного эксперимента», заменив бытовые устройства на государственную политику. В исследовании, проведенном в 2012 году, они спрашивали людей, нужна ли система единого плательщика в здравоохранении или система оплаты учителям на основе их заслуг. Участникам было предложено оценить свои позиции в зависимости от того, насколько сильно они были согласны или не согласны с предложениями. Затем их попросили объяснить — настолько подробно, насколько возможно, — последствия реализации каждого решения. На этом моменте у большинства людей начались проблемы. При повторной оценке своих взглядов участники менее решительно выражали согласие или несогласие.
Сломан и Фернбах видят в этом результате мерцающий свет в конце тоннеля. Если мы — или наши друзья — будем тратить меньше времени на проповеди и попытаемся лучше понять последствия политических предложений, мы увидим, как мы невежественны, и сможем умерить наши взгляды. Это, пишут они, «может быть единственной формой мышления, которая разрушит иллюзию глубинных познаний и изменит жизненные позиции людей».
Существует взгляд, рассматривающий науку как систему, которая корректирует естественные склонности людей. В хорошо управляемой лаборатории нет места для личностных предрассудков; результаты должны быть воспроизводимы в других лабораториях, исследователями, у которых нет причин подтверждать их. И именно поэтому эта система оказалась настолько успешной. В любой момент она может погрязнуть в интригах, но в конце концов методология возьмет верх. Наука движется вперед, даже когда мы застреваем на месте.
В книге «Отрицание до могилы: почему мы игнорируем факты, которые нас спасут» психиатр Джек Горман и его дочь, Сара Горман, специалист в области общественного здравоохранения, изучают разрыв между тем, что говорит наука, и нашими убеждениями. Они обращаются к стойким убеждениям, которые не только явно ложны, но и потенциально смертельны, — что вакцины опасны. Что опасно, так это не проводить вакцинацию; именно поэтому вакцины и были созданы. «Иммунизация — это один из триумфов современной медицины», — пишут Горманы. Но сколько бы научных исследований ни заявляли о том, что вакцины безопасны, и что нет никакой связи между аутизмом и прививками, анти-прививочники остаются непреклонными. (Они даже могут назвать своим сторонником — в некотором роде — Дональда Трампа, который заявил, что хотя его сын Бэррон привит, но это было сделано не по графику, рекомендованному педиатрами.)
Горманы также утверждают, что способы мышления, которые теперь кажутся саморазрушительными, в какой-то момент могли быть методом адаптации. Они также посвящают много страниц «склонности к подтверждению», которая, по их мнению, имеет физиологический компонент. Они ссылаются на исследования, утверждающие, что люди испытывают истинное удовольствие — прилив дофамина — при обработке информации, которая поддерживает их убеждения. «Всегда приятно гнуть свою линию, даже если мы не правы,» — замечают они.
«Загадка разума», «Иллюзия знаний» и «Отрицание до могилы» были написаны еще до выборов в ноябре. И все же они предвосхитили эпоху Келлиэнн Конуэй и рацсвет «альтернативных фактов». Сторонники рациональности, возможно, найдут решение. Но литература пока не обнадеживает.
Как люди рассуждают (пересказ книги The Enigma of Reason)
В этом году на меня произвела огромное впечатление книга The Enigma of Reason (Загадка разума) авторов Хьюго Мерсера и Дэна Спербера. Она достаточно свежая, 2017 года, и изладает убедительные современные теории о том, как люди рассуждают, то есть создают логические цепочки и выражают их в аргументации. Эта книга ответила на множество вопросов, которые накопились у меня, да и, наверное, у всякого человека, считающего себя рациональным.
Как мы представляем себя
Современный человек обычно представляет себя следующим образом:
Мышление с эволюционной точки зрения
Таким образом, логическое мышление не может быть назначением большого мозга, поскольку даёт систематичечкие сбои. У мозга другое назначение, где то, что выглядит как системные сбои в логике, является, наоборот, правильным функционированием. Что же это, где нам может быть полезно избирательно учитывать аргументацию в пользу уже имеющейся у нас точки зрения?
Ответ после интерлюдии.
Две системы мышления: быстрая и медленная
Когда мы попадаем в новую ситуацию, опоры в виде готовых интуитивных модулей нет, и наш биологический компьютер начинает тормозить. Решения принимаются со скоростью, доступной медленной системе мышления. Эту систему можно назвать явной, поскольку мы более ли менее осознаём процесс размышлений. Можно сказать, что это наш внутренний голос и наш внутренний блокнот.
Теория двойственности мышления возникла не вчера. Впервые эта двойственность была подмечена ещё в Древней Греции, но научная теория была сформулирована в последней трети XX века. Многое пока остаётся неизученным, однако накопился большой объём экспериментов и доказательств, подтверждающий основные положения этой теории. Другими словами, эта теория объясняет факты о челочеческом мышлении лучше, чем предыдущая доминирующая теория и чем прочие альтернативы.
Назначение способности рассуждать
Кроме репутационного ущерба, другой мерой силы аргументов является реальная жизнь. Если охотники на мамонта дружно согласятся, что достаточно сеть вокруг костра и ждать, пока мамонт придёт сам, то коммуникация как бы была успешной. Но голод скоро заставит всех передумать.
В The New Yorker вышла дискуссионная статья о том, как когнитивные искажения влияют на наше мировоззрение. Опираясь на старые и новые исследования (в одном из которых американцам предлагали найти на карте Украину!), ее автор утверждает: привычки, которые были хороши для древних охотников и собирателей, играют злую шутку с людьми, живущими в мире «пост-правды» и «альтернативных фактов». #Буквы перевели для вас этот текст.
На втором этапе исследования обман раскрывался. Участникам сообщали, что реальной целью эксперимента было исследование реакции подопытных на положительный или отрицательный результат теста (как выяснится позже, этот этап тоже был постановкой). В конце концов, студентов просили угадать, сколько записок они отсортировали правильно, и какое количество правильных ответов в среднем дали другие участники. И вот тут-то происходило нечто любопытное: члены группы «отличников» утверждали, что они действительно неплохо справились с заданием, показав результат лучше среднего – хотя им только что сообщили, что у них нет никаких причин так думать. И напротив: в группе «двоечников» студенты считали, что их результат был на порядок хуже среднего; конечно, это утверждение было столь же беспочвенным.
Исследователи сухо резюмировали: «Единожды сформировавшиеся впечатления остаются исключительно стойкими».
Несколько лет спустя к похожему исследованию была привлечена новая группа студентов. Им раздали досье на двух пожарных, Фрэнка К. и Джорджа Х. Биография Фрэнка отмечала, в частности, что он является отцом малолетней дочери и увлекается дайвингом. Джордж – отец маленького сына и любитель гольфа. Досье также включало результаты пройденного обоими мужчинами «Теста на готовность к риску». Согласно одной из версий досье, Фрэнк был успешным профессионалом, чьи результаты теста показали, что в работе он почти всегда выбирает наиболее безопасное действие. Другие студенты получили досье, в котором Фрэнк в своих действиях также оказывался «перестраховщиком», и при этом – никудышным пожарным, на которого вышестоящие коллеги неоднократно подавали рапорты.
И снова посреди теста студентам сообщили, что их обвели вокруг пальца, раздав неправдивую информацию. Затем участников попросили составить портрет успешного пожарного – каким должно быть его отношение к риску? Те, кто получил первый вариант досье, утверждали, что риска следует избегать. Остальные – что на риск следует идти.
Как отмечают исследователи, «даже после того, как их представления были полностью опровергнуты, люди не смогли соответствующим образом скорректировать свои убеждения». В этом случае неспособность подстроиться под новые факты была «особенно впечатляющей», поскольку исходных данных категорически недостаточно для того, чтобы делать из них обобщенные выводы.
Один из авторов исследования, Крэг Андерсон, со своей книгой «Влияние на подростков жестокости в компьютерных играх»
Стэнфордские исследования стали известными. Сделанное учеными заявление о том, что люди неспособны трезво мыслить, шокировало публику 70-х. Теперь оно никого не шокирует – тысячи новых экспериментов подтвердили и уточнили это утверждение. Каждый из тех, кто следил за исследованиями (или хотя бы иногда пролистывал выпуски Psychology Today), знает, что любой выпускник ВУЗа с планшеткой способен продемонстрировать, как кажущиеся разумными люди порой ведут себя совершенно иррациональным образом. Сейчас этот парадокс кажется особенно актуальным. Но почему так происходит – все еще загадка.
В своей новой книге «Загадка разума», которая вышла в издательстве Гарвардского университета, ученые-когнитивисты Хьюго Мерсье и Дэн Спербер пытаются ответить на этот вопрос. Мерсье, работающий в исследовательском институте в Лионе (Франция), и Спербер (Центрально-Европейский университет, Будапешт) считают, что разум – свойство, развившееся в ходе эволюции, подобно бипедализму и трихроматизму. Оно зародилось в африканских саваннах, и для его понимания необходим контекст.
Довод Мерсье и Спербера, если озвучить его в более научно-популярном виде, звучит примерно так: наибольшее преимущество человека над другими видами – его способность к сотрудничеству. Установить отношения сотрудничества с кем-либо непросто; поддерживать их не менее сложно. Для любого индивидуума наилучшим способом существования остается паразитизм. Так вот: разум возник не для того, чтобы мы решали абстрактные логические задачи или делали отвлеченные выводы из каких-либо данных; он развился для того, чтобы помочь нам справляться с проблемами, связанными с жизнью и взаимодействием в обществе.
Давайте рассмотрим когнитивное искажение, известное как «предвзятость подтверждения». Так называют склонность человека принимать ту информацию, которая подтверждает их убеждения, и отрицать факты, которые этим убеждениям противоречат. Это когнитивное искажение задокументировано лучше других: ему посвящено столько экспериментов, что хватит на отдельный учебник. Самый известный из них также проводился в Стэнфорде. Для этого эксперимента исследователи отобрали студентов, придерживавшихся противоположных взглядов на необходимость смертной казни. Половина участников выступала за смертную казнь и считала, что она снижает уровень преступности; другая половина была против высшей меры наказания, которая, по их мнению, не влияет на число преступлений.
— Итак, я выслушал доводы обеих сторон… пришло время самому разобраться, где правда.
[«Первая попавшаяся ссылка, которая подтверждает вашу точку зрения»]
— Джекпот!
Студентов попросили ознакомиться с двумя исследованиями. Одно из них подтверждало мнение о том, что смертная казнь снижает уровень преступлений в обществе; другое приводило факты, которые ставили эту теорию под сомнение. Как вы уже догадались, оба исследования были фейковыми; их показали студентам лишь затем, чтобы они отталкивались от какой-то весомой статистики. Те из них, кто изначально поддерживал введение смертной казни, сочли убедительными данные, подтверждающие их точку зрения, а данные, противоречащие ей, посчитали не заслуживающими доверия. В другой группе все произошло с точностью до наоборот. В конце эксперимента студентов вновь спросили об их взглядах. Те, кто изначально поддерживал смертную казнь, лишь укрепились в своем мнении; те, кто был против высшей меры, теперь относились к ней еще негативнее.
Если разум нужен нам для того, чтобы формировать здравые суждения, то трудно представить себе более серьезный производственный брак, чем предвзятость подтверждения. Представьте себе мышь, которая мыслит как мы, предлагают Мерсье и Спербер. Эта мышь, «которая ищет подтверждения тому, что вокруг нет котов», вскоре станет кошачьим обедом. Если такая черта нашего мышления приводит к тому, что мы готовы отбрасывать свидетельства о новых (или недооцененных) угрозах, то она, вероятно, должна была пропасть в процессе эволюции. Тот факт, что выжило и человечество, и эта его черта, говорит о том, что у нее есть некая адаптирующая функция. И эта функция, по мнению Мерсье и Спербера, связана с нашей «гиперсоциальностью».
Мерсье и Спербер предпочитают термин “myside bias” («склонность к подтверждению своей точки зрения»). Они напоминают, что по своей природе люди не склонны верить во что попало. Выслушав чужие аргументы, мы порой с легкостью можем обнаружить в них слабые места. При этом собственные ошибки мы зачастую в упор не видим.
Хьюго Мерсье / Steven Ahlgren / NYT
Недавний эксперимент, проведенный Мерсье с его европейскими коллегами, хорошо продемонстрировал этот парадокс. Участников попросили решить несколько простых логических задач. Потом им было предложено пояснить свои ответы и изменить их, если в процессе отвечающий находил ошибку. Большинство людей придерживалось своих изначальных ответов. Изменения вносили меньше 15% участников.
На следующем этапе эксперимента участнику давали одну из тех же задач вместе с его ответом и ответом другого участника, отличным от их собственного. И вновь ему предлагали изменить свое решение. Здесь организаторы шли на хитрость: под видом чужого ответа участникам показывали их собственный – и наоборот. Около половины людей догадались, что их обманывают. Другая половина внезапно стала гораздо критичнее к своим ответам: около 60% людей изменили решение, которое ранее их удовлетворяло.
Такие вопросы, как черты характера идеального пожарного или влияние смертной казни на уровень преступности, ни капли не волновали наших предков. Им не приходилось сталкиваться с подделанными исследованиями, Twitter’ом и фейковыми новостями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мышление часто нас подводит. Как пишут авторы, «это один из тех случаев, когда естественный отбор не был способен угнаться за меняющейся окружающей средой».
Стивен Сломэн (Брауновский университет) и Филип Фернбах (Университет Колорадо) также занимаются когнитивными исследованиями. И они тоже считают, что социальность – ключ к пониманию функций (и дисфункций) человеческого мышления. Свою книгу «Иллюзия знания: почему мы не мыслим самостоятельно» они начинают с описания… унитаза.
Любой житель цивилизованного мира знаком с устройством унитаза – как правило, керамической чаши, заполненной водой. Когда нажимаешь на рычаг или кнопку, вода засасывается в трубу, а из нее утекает в канализацию. Но как в действительности это происходит?
В ходе исследования, проведенного в Йельском университете, аспирантов просили оценить свое понимание принципа работы повседневных вещей, включая унитазы, молнии на одежде и дверные замки. После этого им нужно было написать детальное, пошаговое описание работы такого устройства, и повторно оценить уровень своего понимания. Очевидно, эксперимент продемонстрировал участникам их собственное невежество, поскольку на втором этапе оценки снижались. (Выходит, устройство унитазов сложнее, чем кажется на первый взгляд.)
Сломэн и Фернбах замечают этот эффект (который они называют «иллюзией глубины объяснения») практически повсюду. Люди склонны преувеличивать свои знания. А другие люди подкрепляют это убеждение. В случае с унитазом, кто-то создал такую конструкцию, чтобы ею было легко пользоваться. Люди повсеместно полагаются на чужие знания и умения – с тех времен, когда мы были пещерными охотниками (это, похоже, было ключевым этапом нашей эволюции). И мы так искусно взаимодействуем с другими, что с трудом можем определить, где кончается наше собственное понимание и начинается чужое, считают ученые.
Но не в сфере политики, добавляют Сломэн и Фернбах. Одно дело – нажать на кнопку слива, не зная, как она работает, и совсем другое – поддержать указ о запрете на въезд в США, сути которого ты не понимаешь. Сломэн и Фернбах ссылаются на опрос, проведенный в 2014 году, спустя некоторое время после аннексии Россией Крыма. У респондентов спрашивали, как, на их взгляд, должны отреагировать США, и просили их показать Украину на карте мира. Как правило, чем хуже у респондента было с географией, тем больше он склонялся к варианту силового вмешательства. (В целом «географическая» часть опроса оказалась для опрошенных столь непосильной, что в среднем ошибка составляла 1800 миль – практически расстояние от Киева до Мадрида.)
К примеру, если вы считаете, что Закон о доступном здравоохранении безоснователен, и я полагаюсь на вашу точку зрения, то мое мнение тоже будет безосновательным. Некто Том также со мной соглашается – и теперь у нашей точки зрения уже три сторонника. Плюс, каждый из нас чувствует себя гораздо самодовольнее, чем раньше.
И если каждый человек будет игнорировать «недостаточно убедительную» информацию, которая противоречит его мнению, получим… администрацию Трампа.
Для Сломэна и Фернбаха результат этого теста – маленький луч света в темном царстве. Если бы мы, наши друзья или эксперты с CNN тратили больше времени на изучение последствий таких инициатив, а не поучали друг друга, то осознали бы свою беспомощность и умерили радикальность своих взглядов.
Науку можно рассматривать как систему, которая устраняет ошибки, к которым по своей природе склонны люди. В лабораторных условиях нет места для предвзятости; исследование можно повторить в другой лаборатории, у работников которой нет мотива для беспочвенного подтверждения предыдущего результата. Вероятно, именно поэтому система оказалась столь успешной. В любой момент какая-то сфера знания может оказаться во власти беспорядка, но в конце концов на помощь приходит методология. Наука движется вперед, даже если сами мы топчемся на месте.
Келлиэнн Конуэй
Эти три книги были написаны до состоявшихся в ноябре президентских выборов. Однако они предугадали появление «альтернативных фактов» и Келлиэнн Конуэй (советницы Трампа, которая ввела этот термин в обиход). В наши дни нередко возникает чувство, что над всей страной ставится психологический эксперимент, автор которого – не кто иной, как Стив Бэннон. Возможно, рациональным путем можно прийти к решению этой проблемы, но учебники по этому вопросу не очень-то обнадеживают.