2 ГОЛОВА ТЕЛЬЦА. Символ жертвенности Бога Сына.

4 ЛАЗУРНЫЕ ОДЕЖДЫ. Символ неземной сущности Бога Отца (как и остальных лиц Троицы).

5 СКИПЕТР. Символ власти (он есть у всех сидящих за столом).

6 ДЕРЕВО. В традиционной иконографии это был Мамврийский дуб, под которым отдыхал Авраам. У Рублева дуб превращается в древо жизни, которое Бог посадил в Эдеме.

8 АЛЫЕ ОДЕЖДЫ. Это аллюзия на библейский сюжет, когда Святой Дух в виде языков пламени снизошел на апостолов.

9 ЗДАНИЕ символизирует христианскую церковь, именуемую домом Святого Духа.

10 БОГ СЫН. Его смиренно опущенная голова и взор, направленный на жертвенную чашу, свидетельствуют о готовности исполнить порученную миссию. Правая рука Христа уже приподнята для того, чтобы взять чашу страданий. «В положении его ног, — говорит культуролог Вадим Ланкин, — можно заметить намек на динамику вставания: плащ собранно запахнут, а нижний край его чуть приподнимается, подбирается, обнаруживая готовности встать и пойти в мир».

11 ЗЕЛЕНЫЙ ГИМАТИЙ (накидка поверх хитона) — символ земного мира, куда сойдет Христос. Сочетание лазурного и зеленого в одеждах Бога Сына символизирует его двойственную природу: божественную и человеческую.

Своеобразие ее построения у Рублева заключается в том, что изображение не вписывается в круг, как это делалось в итальянском искусстве, а фигуры ангелов Рублева располагаются так, что они сами образуют круг».

В Ветхом Завете есть рассказ о том, как праотец Авраам принимал у себя Господа. В полуденный зной девяностодевятилетний Авраам сидел возле своего шатра под зеленью Мамврийской дубравы. Вдруг он увидел трех путников, в которых быстро узнал Всевышнего и двух ангелов. Хозяин пригласил странников отдохнуть и подкрепиться. Слуги омыли гостям ноги, а жена Авраама Сарра напекла хлеба. Сам же хозяин дома выбрал лучшего теленка и велел заколоть его. За трапезой Господь предсказал Аврааму, что через год у того родится сын, от которого пойдет народ иудейский — «великий и сильный».

В христианстве этот сюжет, получивший название «Гостеприимство Авраама», был трактован несколько иначе: к Аврааму явился не единый Господь Яхве (иудаизм не знает троичного божества) в сопровождении двух спутников, а вся Святая Троица: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой, — и не в образе странников, а в образе ангелов. Поэтому трапезу в доме Авраама христиане называют также «Ветхозаветной Троицей».

Этот сюжет был весьма популярен у средневековых иконописцев: три ангела, фигуры Авраама и Сарры, накрытый стол, слуга, режущий теленка, — в общем, иллюстрация к библейскому тексту. В начале XV века к теме обратился и Андрей Рублев: его попросили написать образ для Троицкого собора Троице-Сергиевого монастыря (в настоящий момент икона хранится в Третьяковской галерее). Однако из-под кисти вышло нечто совершенно особенное.

Рублев отказался от изображения бытовых деталей и сосредоточился на фигурах ангелов, олицетворяющих три божественных лика. Художник изобразил их беседующими: мир погряз во зле, кого мы пошлем на страдания, чтобы искупить грехи человеческие? Этот вопрос центральный ангел (Бог Отец) задает левому ангелу (Святому Духу). «Я пойду», — отвечает правый ангел, Христос. Так на наших глазах разворачивается сцена благословения на искупительную жертву ради людей. Петербургский историк искусства Владимир Фролов уверен, что так Рублев хотел раскрыть вечный закон мироздания — жертвенность божественной любви. «Отсутствие дополнительных деталей, — говорит ученый, — обнажило замысел и не дает отвлечься на сюжет библейского события».

Источник

Об изображении Святой Троицы

инок Гри­го­рий (Круг)

«Свят, свят, свят Гос­подь Саваоф!»

Бог, почи­та­е­мый во Отце и Сыне и Святом Духе, Троица Святая, обле­кает Цер­ковь в три­сол­неч­ный свет. Три­сол­неч­ный свет пра­во­сла­вия. И в этот три­еди­ный свет мы всту­паем и сопря­га­емся с ним лишь посред­ством нелож­ного испо­ве­да­ния Святой Троицы. Омра­чен­ное, лишен­ное чистоты испо­ве­да­ние засло­няет от нас боже­ствен­ную три­сол­неч­ную славу, ста­но­вится непро­ни­ца­е­мым сре­до­сте­нием, не давая нам при­об­щиться к этому свету и напол­ниться им, подобно тому, как полон был им Спа­си­тель в Пре­об­ра­же­нии. Можно ска­зать, что не полное, более иска­жен­ное испо­ве­да­ние Святой Троицы лежит непре­одо­ли­мым пре­пят­ствием на нашем пути на Фавор­скую гору, к источ­нику три­свет­лой славы Пре­об­ра­же­ния, к свя­то­сти, кото­рая одна может быть завер­ше­нием пути. Испо­ве­да­ние Святой Троицы, выра­жен­ное в Сим­воле Веры, в молит­вах, в изре­че­ниях отцов, во всем бого­слу­жеб­ном богат­стве святой Церкви, должно быть выра­жено и в иконе. Икона Святой Троицы должна быть той цар­ской печа­тью, кото­рая дает этому испо­ве­да­нию завер­ша­ю­щую силу.

Икона Троицы явля­ется испо­ве­да­нием трии­по­стас­ного един­ства Бога, не менее пол­но­цен­ным, чем то, кото­рое выра­жено словом и явля­ется источ­ни­ком дог­ма­ти­че­ского испо­ве­да­ния Святой Троицы. Сло­вес­ное выра­же­ние истины веры не дается гото­вым, но хра­нится и живет в Церкви, заклю­чен­ное в Свя­щен­ном Писа­нии, и тре­бует осо­бого сло­вес­ного выра­же­ния, как бы совер­шен­ного испо­ве­да­ния Цер­ко­вью этой истины, кото­рое ложится покро­вом или как бы броней, защи­щает истину от иска­же­ний или пол­ного ее извра­ще­ния, стре­мя­щихся омра­чить Цер­ковь, про­ни­кая в нее извне. И как в Церкви дей­ствием Божиим и собор­ным еди­но­мыс­лен­ным уси­лием созда­ется и нако­нец рож­да­ется лишен­ное вся­кого порока цер­ков­ное опре­де­ле­ние, испо­ве­ду­ю­щее истину, так и в созда­нии иконы мысль не всегда бывает выра­жена окон­ча­тель­ным и совер­шенно неиз­ме­ня­е­мым обра­зом, но воз­во­дится дей­ствием бла­го­дати и подвига на одетую немерк­ну­щей белиз­ной высоту.

Такое воз­вы­ше­ние и очи­ще­ние образа можно про­сле­дить и в созда­нии иконы Святой Троицы, име­ю­щей бес­ко­нечно важное дог­ма­ти­че­ское зна­че­ние, сви­де­тель­ству­ю­щей о трии­по­стас­ном един­стве Божием, изоб­ра­жа­ю­щей в той мере, в какой это может быть доступно, Бога в трех Лицах. Дума­ется, что образ Святой Троицы и есть та икона, без кото­рой нет пол­ноты и нет завер­ше­ния. И она не может быть выра­жена во всей своей пол­ноте иначе, как в явле­нии трех Анге­лов, ибо в этой иконе, глу­боко сим­во­ли­че­ской, изоб­ра­жены все три Лица Святой Троицы. И то изоб­ра­же­ние пер­вого Лица, кото­рое не нахо­дит пол­ноты в образе Вет­хого Денми, ста­но­вится, осво­бо­див­шись от тяже­сти чисто чело­ве­че­ского образа, достой­ным изоб­ра­же­нием, в той мере, в кото­рой это мыс­лимо.

Образ Троицы, печать всего сущего, вся­кого жиз­нен­ного устро­е­ния, не оста­ется оди­но­ким. Но как Пер­во­об­раз порож­дает к жизни бес­ко­неч­ное мно­же­ство подо­бий, вле­ку­щихся, по своему смыслу, к источ­нику, так и икона Святой Троицы порож­дает мно­же­ство святых изоб­ра­же­ний, срод­ных себе, как бы отра­жа­ю­щих три­сол­неч­ный свет и состав­ля­ю­щих Тро­ич­ное един­ство. Напри­мер, иконы трех Архи­стра­ти­гов, трех Свя­ти­те­лей, трех отро­ков в пещи и икона муче­ни­ков, состав­ля­ю­щих триаду, Трех царей, при­шед­ших покло­ниться Христу, а также и все иконы, где не сохра­нено число три, но кото­рые рож­дены все тем же три­еди­ным источ­ни­ком славы, три­сол­неч­ным светом Троицы, кото­рая, изли­вая этот свет, рож­дает повсюду нечто подоб­ное себе и влечет все устро­ить по своему подо­бию.

Эта устро­я­ю­щая сила Святой Троицы, зало­жен­ная в самую основу миро­зда­ния, как гово­рит об этом Васи­лий Вели­кий в Шестод­неве, про­сти­ра­ется на все и все ищет сде­лать при­част­ным своей жизни. В этом смысле икона Святой Троицы должна найти в Церкви свое наи­бо­лее полное, наи­бо­лее совер­шен­ное выра­же­ние, чтобы стать источ­ни­ком вся­кого согла­сия. Дума­ется, что икона Троицы в образе трех Анге­лов и явля­ется наи­бо­лее совер­шен­ным выра­же­нием Святой Троицы в тех пре­де­лах, какие могут быть доступны.

Образ Святой Троицы никак нельзя пони­мать прямым или грубо веще­ствен­ным обра­зом. Та основа почи­та­ния икон, кото­рая дана нам Седь­мым Все­лен­ским Собо­ром, основа, кото­рая выра­жена сло­вами: «Почи­та­ние образа пере­хо­дит на Пер­во­об­раз­ное», в полной мере и даже особым обра­зом отно­сится и к иконе Святой Троицы. Образ этот напи­сан так, чтобы воз­ве­сти созна­ние к умо­по­сти­же­нию и к созер­ца­нию света Троицы, и самое раз­ви­тие иконы ведет нас от вполне ося­за­е­мого вет­хо­за­вет­ного собы­тия к совер­шенно очи­щен­ной, лишен­ной земных подроб­но­стей горней чистоте, воз­во­дит ум к небес­ной нашей родине, к Цар­ству Отца и Сына и Свя­того Духа. И ангель­ский харак­тер трех Лиц Троицы явля­ется для нас этой веду­щей силой, помо­гает нам взойти на эту высоту, про­ник­нуть к высоте небес­ной. Ангель­ский харак­тер изоб­ра­же­ний сооб­щает всему ту лег­кость, кото­рая не была бы мыс­лима, если бы изоб­ра­же­ния носили лишь чело­ве­че­ский харак­тер. И дей­стви­тельно, изоб­ра­же­ние Святой Троицы в образе трех мужей, кото­рое суще­ство­вало в древ­но­сти, напри­мер, в моза­и­ках храма в Равенне, в даль­ней­шем уже не повто­ря­ется. Всем трем послан­цам при­да­ются ангель­ские крылья, чтобы под­черк­нуть незем­ную их при­роду и воз­ве­сти созна­ние от вет­хо­за­вет­ного собы­тия к образу Троицы, изоб­ра­жен­ной не в каком-либо явле­нии, но в прис­но­бы­тии, осво­бож­ден­ной от всего вре­мен­ного и повест­во­ва­тель­ного. От явле­ния трех мужей Авра­аму созна­ние воз­во­дит к созер­ца­нию Анге­лов Вели­кого Совета.

Троица Святая неизоб­ра­зима в своем суще­стве, и если Цер­ковь и имеет и чтит изоб­ра­же­ние Святой Троицы, то изоб­ра­же­ние это никак нельзя почи­тать как изоб­ра­же­ние суще­ства Божия, и нельзя это изоб­ра­же­ние рас­смат­ри­вать как изоб­ра­же­ние есте­ства Божия, но сле­дует, дума­ется нам, отне­стись к этой иконе как к изоб­ра­же­нию глу­бо­чай­шим обра­зом сим­во­ли­че­скому, и только так этот образ может быть совер­шен­ным. Вне сим­во­ли­че­ского разу­ме­ния иконы Святой Троицы не может быть пра­виль­ного почи­та­ния ее, и, можно ска­зать, – не может воз­ник­нуть самое изоб­ра­же­ние Святой Троицы. Самая пол­нота разу­ме­ния Святой Троицы дана и открыта в Сион­ской гор­нице Соше­ствием Духа Свя­того, про­све­ща­ю­щаго вся­че­ская, и лишь в свете Пяти­де­сят­ницы могла воз­ник­нуть икона Святой Троицы.

Она может быть почи­та­ема только как икона сим­во­ли­че­ская: «Чтобы легче можно было понять сим­во­ли­че­скую при­роду свя­щен­ных изоб­ра­же­ний, хоте­лось бы при­ве­сти главу из книги св. Иоанна Дамас­кина «Точное изло­же­ние Пра­во­слав­ной веры», нося­щую назва­ние: «О том, что гово­рится о Боге телес­ным обра­зом». Глава начи­на­ется таким опре­де­ле­нием: «Так как мы нахо­дим, что в Боже­ствен­ном Писа­нии весьма многое сим­во­ли­че­ски ска­зано о Боге очень телес­ным обра­зом, то должно знать, что нам как людям, обле­чен­ным этой грубой плотью, невоз­можно мыс­лить или гово­рить о боже­ствен­ных и высо­ких, неве­ще­ствен­ных дей­ствиях Боже­ства, если бы мы не вос­поль­зо­ва­лись подо­би­ями и обра­зами и сим­во­лами, соот­вет­ству­ю­щими нашей при­роде. Поэтому то, что ска­зано о Боге очень телес­ным обра­зом, ска­зано сим­во­ли­че­ски и имеет очень воз­вы­шен­ный смысл, ибо Боже­ство просто и не имеет формы». Святой Иоанн Дамас­кин далее при­во­дит при­меры таких сим­во­ли­че­ских и образ­ных опре­де­ле­ний: «Итак, очи Божий и вежди и зрение да поймем как силу Его созер­ца­тель­ную, с одной сто­роны, и с другой – как знание Его, от кото­рого ничего не скро­ется. Да поймем, что у нас при посред­стве этого чув­ства про­ис­хо­дит и более совер­шен­ное знание и более полное убеж­де­ние. Уши же Его и слух – как склон­ность Его к мило­сти и как рас­по­ло­жен­ность к при­ня­тию нашего моле­ния. Уста же и речь – как то, что изъ­яс­няет Его Самого, вслед­ствие того, что у нас заклю­ча­ю­щи­еся в сердце помыш­ле­ния пока­зы­ва­ются через посред­ство уст и речи. И просто ска­зать, все то, что телес­ным обра­зом ска­зано о Боге, имеет неко­то­рый сокро­вен­ный смысл, посред­ством того, что было с нами, науча­ю­щий тому, что выше нас».

Слово свя­того Иоанна Дамас­кина вводит в разу­ме­ние цер­ков­ного сим­во­лизма, без кото­рого немыс­лимо разу­ме­ние ни пра­во­слав­ного литур­ги­че­ского тор­же­ства, ни пра­во­слав­ной ико­но­гра­фии, ни (если обоб­щать) самого сокро­вен­ного мисти­че­ского опыта подвиж­ни­ков пра­во­слав­ной Церкви. Только этот сим­во­ли­че­ский язык Церкви и может быть мыслим там, где чело­ве­че­ское знание каса­ется непо­сти­жи­мого.

Символ, по своему основ­ному зна­че­нию, есть связь. Как же понять этот сим­во­лизм в жизни Церкви, в осо­бен­но­сти в отно­ше­нии свя­щен­ных изоб­ра­же­ний – икон, чтимых Цер­ко­вью? Самое стро­е­ние мира в своем созда­нии в пред­веч­ном Божием совете, несет в себе сим­во­ли­че­скую при­роду, вернее, сим­во­ли­че­ское устрой­ство. Мир создан так, чтобы таин­ствен­ным обра­зом сви­де­тель­ство­вать о Создав­шем его. Все в сотво­рен­ном мире, и каждое отдель­ное созда­ние в нем, и соче­та­ние этих создан­ных боже­ствен­ным изво­ле­нием тво­ре­ний, и все миро­зда­ние в его вели­ком и непо­сти­жи­мом целом, носит в себе как бы боже­ствен­ную печать, некий отпе­ча­ток Боже­ства, как бы цар­скую печать, сви­де­тель­ству­ю­щую о том, что мир есть цар­ское досто­я­ние. И это как бы ино­ска­за­ние о Боге, заклю­чен­ное во всем, что создано, делает все сотво­рен­ное, все миро­зда­ние не затво­рен­ным в самом себе, не обособ­лен­ным в своем бытии, но как бы пред­веч­ным боже­ствен­ным замыс­лом, обра­щен­ным лицом своим к Создав­шему все пре­муд­ро­стью, о чем гово­рит пред­на­чи­на­тель­ный псалом: «Вся пре­муд­ро­стию сотво­рил еси» и «слава силе Твоей Гос­поди».

Святой Васи­лий Вели­кий в Шестод­неве гово­рит: «Мир есть худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, под­ле­жа­щее созер­ца­нию вся­кого, так что через него позна­ется пре­муд­рость его Творца…» И далее: «Про­сла­вим наи­луч­шего Худож­ника, пре­щедро и искусно сотво­рив­шего мир, и из кра­соты види­мого ура­зу­меем Пре­вос­хо­дя­щего всех кра­со­тою, из вели­чия сих чув­ствен­ных и огра­ни­чен­ных тел пове­даем о Бес­ко­неч­ном пре­выше вся­кого вели­чия. И целый мир, состо­я­щий из раз­но­род­ных частей, связал Он (Бог) каким-то нераз­рыв­ным союзом любви в единое обще­ние и в одну гар­мо­нию».

Пре­муд­рость сотво­ре­ния мира заклю­ча­ется в том, что все создан­ное обра­щено к Созда­телю, все явля­ется таин­ствен­ным сви­де­тель­ством, ино­ска­за­нием, прит­чей о Святой Живо­на­чаль­ной Троице, создав­шей мир. На всем, что создано, лежит огнен­ная печать пред­веч­ного Боже­ствен­ного замысла. Все создан­ное наде­лено особым данным ему Богосмыс­лом, гово­ря­щем о Боге, и эта сим­во­ли­че­ская при­рода тво­ре­ния охва­ты­вает весь мир и все созда­ния, от высших тво­ре­ний ипо­стас­ных чино­на­ча­лий Анге­лов и чело­ве­че­ского рода и даже до самых скром­ных, самых сми­рен­ных созда­ний, кото­рые могут пред­ста­виться как бы совсем лишен­ными смысла. И эта боже­ствен­ная печать, почив­шая на всяком тво­ре­нии, с осо­бен­ной пол­но­той, с особой славой отпе­чат­ле­лась на ипо­стас­ных тво­ре­ниях, на Анге­лах, как на пер­вен­цах Божим, и на послед­нем, завер­ша­ю­щем миро­зда­ние тво­ре­нии, на чело­веке. В книге Бытия ука­зы­ва­ется, что чело­век в самом созда­нии своем наде­лен обра­зом и подо­бием Божиим.

Дух Святой соше­ствием Своим испол­няет Цер­ковь славой Пре­свя­той Троицы, и слава эта ста­но­вится для Церкви ее дыха­нием, ее светом, ее славой. И в связи с этим и зна­че­ние этого образа не должно быть лишь отно­си­тель­ным, при­бли­зи­тель­ным, не име­ю­щим основ­ного зна­че­ния.

Цер­ковь имеет много изоб­ра­же­ний Святой Троицы очень раз­лич­ных по своей ико­но­гра­фии. Но та икона, кото­рой опре­де­ля­ется самый празд­ник Святой Троицы, неиз­менно одна – это изоб­ра­же­ние Святой Троицы в образе трех Анге­лов. Про­об­ра­зом ее было явле­ние Святой Троицы в образе трех пут­ни­ков Авра­аму и Сарре у дуб­равы Мамре.

Образ этот возник в глу­бо­кой древ­но­сти. Так, о нем сви­де­тель­ствует св. Иоанн Дамас­кин как об изоб­ра­же­нии, задолго до него суще­ство­вав­шем.

Явле­ние Троицы носило таин­ствен­ный, не вполне изъ­яс­ни­мый харак­тер. Самое явле­ние Послан­цев Авра­аму иногда пред­став­ля­ется в образе чисто чело­ве­че­ском, в образе трех пут­ни­ков, и так изоб­ра­жа­ется в Церкви, осо­бенно в дои­ко­но­бор­че­ские вре­мена. Такие изоб­ра­же­ния Троицы мы видим в моза­и­ках Равенны, в Риме – в храме Святой Марии Маджи­оре…

Дума­ется, что именно этот образ (явле­ние трех Анге­лов) связан нераз­рывно с празд­ни­ком Святой Троицы. Цер­ковь избрала именно эту икону, а не какую-либо иную, не слу­чайно, но потому, что она с наи­бо­лее воз­мож­ной пол­но­той выра­жает дог­ма­ти­че­ское испо­ве­да­ние Святой Троицы и, можно ска­зать, рож­дена этим испо­ве­да­нием.

Самая ико­но­гра­фия носит двой­ствен­ный харак­тер. Иногда три Ангела изоб­ра­жа­ются в совер­шенно равном досто­ин­стве, а иногда сред­ний ангел больше и вели­че­ствен­нее двух других. Явле­нию трех Анге­лов Авра­аму при­да­ва­лось разное тол­ко­ва­ние. Одни пред­по­ла­гали, что тремя Анге­лами было второе Лицо Святой Троицы в сопро­вож­де­нии двух Анге­лов, как бы образно зна­ме­ну­ю­щих первую и третью Ипо­стась. Другие видели в явле­нии трех Анге­лов явле­ние Самой Пре­свя­той Живо­на­чаль­ной Троицы, полное и совер­шен­ное. И это второе пони­ма­ние все больше и больше с веками укреп­ля­лось в Церкви и утвер­жда­лось в изоб­ра­же­нии празд­ника. Но было и есть стрем­ле­ние при­ми­рить эти, как бы непри­ми­ри­мые, основы в изоб­ра­же­нии Троицы. Наи­бо­лее полно и глу­боко такое пони­ма­ние выра­зи­лось в иконе, напи­сан­ной пре­по­доб­ным Андреем Руб­ле­вым для Тро­иц­кого собора Троице-Сер­ги­ев­ского мона­стыря. Потому Сто­гла­вый собор утвер­дил эту икону как обра­зец того, как должно писать икону Святой Троицы.

Первый Ангел, изоб­ра­жен­ный в левой части иконы, обла­чен в синее нижнее оде­я­ние, образ боже­ствен­ной, небес­ной его при­роды, и свет­ло­ли­ло­вое верх­нее оде­я­ние, – сви­де­тель­ству­ю­щее о боже­ствен­ной непо­сти­жи­мо­сти и цар­ствен­ном досто­ин­стве этого Ангела. Сзади него, над главою, воз­вы­ша­ется дом, жилище Авра­ама, и жерт­вен­ник перед жили­щем. В тол­ко­ва­нии этой иконы изоб­ра­же­нию жилища при­да­ва­лось сим­во­ли­че­ское зна­че­ние. Дом явля­ется как бы обра­зом домо­стро­и­тель­ства Боже­ствен­ной бла­го­дати, и то, что изоб­ра­же­ние здания поме­щено над главою пер­вого Ангела, ука­зы­вает на него как на началь­ника (в смысле его оте­че­ской при­роды) этого домо­стро­и­тель­ства. Та же оте­че­ская началь­ствен­ность ска­зы­ва­ется и во всем его облике. Глава Его почти не накло­нена, стан также не скло­нен, взгляд обра­щен к двум другим Анге­лам. Все, и черты, и выра­же­ние лика, и уло­же­ние рук, и то, как Он вос­се­дает, все гово­рит о Его оте­че­ском досто­ин­стве. Два других Ангела скло­нены гла­вами и обра­щены взором к пер­вому в глу­бо­ком вни­ма­нии, как бы ведя беседу.

Второй Ангел поме­щен в сред­ней части иконы. Его сере­дин­ное поло­же­ние опре­де­ля­ется зна­че­нием второй ипо­стаси в недрах Святой Троицы и в деле домо­стро­и­тель­ства, в про­мыс­ли­тель­ной заботе Бога о мире. Над главою Его про­сти­рает свои ветви дуб. Обла­че­ние вто­рого Ангела соот­вет­ствует тому, в каком обычно изоб­ра­жа­ется Спа­си­тель. Нижнее имеет темно-баг­ро­вый цвет, зна­ме­ну­ю­щий собой вопло­ще­ние, синий хитон, сво­бод­ными склад­ками обле­га­ю­щий стан Ангела зна­ме­нует своим цветом Его Боже­ствен­ное досто­ин­ство, небес­ность Его при­роды. Ангел скло­нен и обра­щен главою и дви­же­нием стана к пер­вому Ангелу в сокро­вен­ной беседе. Осе­ня­ю­щее Его дерево явля­ется напо­ми­на­нием о древе жизни, бывшем посреди рая, и о древе крест­ном.

Ангел, поме­щен­ный с правой сто­роны иконы, явля­ется тре­тьим Лицом Святой Троицы – ипо­ста­сью Свя­того Духа. Его нижнее обла­че­ние тем­ного, про­зрачно-синего цвета. Верх­нее – лег­чай­шего дым­чато-зеле­ного – про­зе­лень выра­жает наиме­но­ва­ние Свя­того Духа живо­тво­ря­щим, явля­ется обра­зом неис­ся­ка­е­мого, извеч­ного живо­тво­ре­ния всего сущего: «Святым Духом всякая душа живится и чисто­тою воз­вы­ша­ется, свет­ле­ется Тро­и­че­ским един­ством свя­щен­но­тайне». Это воз­вы­ше­ние чисто­тою и выра­жает осе­ня­ю­щая тре­тьего Ангела гора.

Рас­по­ло­же­ние трех Лиц на иконе тес­ней­шим обра­зом свя­зано и соот­вет­ствует порядку, кото­рым про­ник­нут всякий бого­слу­жеб­ный воз­глас, всякое обра­ще­ние и испо­ве­да­ние Святой Троицы. Это та же после­до­ва­тель­ность, кото­рая опре­де­ляет рас­по­ло­же­ние членов Сим­вола Веры, тот поря­док, кото­рый заклю­чен в словах молитвы Гос­под­ней: «Да свя­тится имя Твое, да при­и­дет Цар­ствие Твое, да будет воля Твоя». Самое рас­по­ло­же­ние и основ­ное очер­та­ние изоб­ра­же­ний глу­бо­чай­шим и сокро­вен­ным обра­зом сопря­жено с поряд­ком хра­мо­вой молитвы и с внут­рен­ним молит­вен­ным дви­же­нием. Самые очер­та­ния трех сидя­щих Анге­лов, несу­щих жезлы и бла­го­слов­ля­ю­щих тра­пезу, тес­ней­шим обра­зом сопря­жены со всеми трое­крат­ными обра­зами и со всеми бого­слу­жеб­ными обра­ще­ни­ями к покло­ня­е­мому в Троице Еди­ному Богу.

В празд­нике Пяти­де­сят­ницы – соше­ствии Свя­того Духа – откры­ва­ется пол­нота Бого­во­пло­ще­ния. Празд­ник этот есть откро­ве­ние трех Лиц Пре­свя­той Троицы, и в этом смысле икона Троицы явля­ется осно­ва­нием для изоб­ра­же­ния всех трех Лиц. В иконе Пре­свя­той Троицы мерк­нет пред­став­ле­ние о первом Лице как совер­шенно неизоб­ра­зи­мом. Так же, как золо­тые Херу­вимы в скинии над ков­че­гом Завета были окон­ча­нием запрета, нало­жен­ного на всякое свя­щен­ное изоб­ра­же­ние, ибо запрет этот, данный Мои­сеем, был не запре­том по суще­ству, отри­цав­шим всякую воз­мож­ность изоб­ра­же­ния, но мерой воз­дер­жа­ния, запре­том, подоб­ным посту, воз­дер­жа­нием от того, что может быть не вполне полезно или, вернее всего, несвое­вре­менно. Бого­во­пло­ще­ние стало источ­ни­ком света, кото­рый, изли­ва­ясь на все вокруг, утвер­ждает все в своем види­мом бытии, делает все види­мым и даже неизоб­ра­зи­мое до неко­то­рой сте­пени изоб­ра­зи­мым. В свете Бого­во­пло­ще­ния, и только в нем, ста­но­вится воз­мож­ным и изоб­ра­же­ние Бога Отца. «Видяй Меня, видяй и Отца» – вот тот свет, кото­рый изли­ва­ется на образ Отца и делает Его как бы лишь отча­сти види­мым. И этой види­мо­стью лишь отча­сти про­ник­нуты и все изоб­ра­же­ния Бога Отца. Не в полной и окон­ча­тель­ной ясно­сти видим мы изоб­ра­же­ние первой ипо­стаси в стен­ной рос­писи храмов и на изоб­ра­же­ниях на кре­стах и на иконах, и не в само­до­вле­ю­щей силе, но во вза­и­мо­от­но­ше­нии с дру­гими Лицами Пре­свя­той Троицы или как бы выра­же­нием Своего бла­го­дат­ного при­сут­ствия в Церкви и спа­си­тель­ного дей­ствия в мире.

Все три Лица имеют пол­ноту чело­ве­че­ского досто­ин­ства, и в изоб­ра­же­нии ликов, и в оде­я­ниях, кото­рые носят при­су­щий людям харак­тер. Это не слу­жеб­ное оде­я­ние Анге­лов, они не обла­чены в сти­хари, руки их не охва­чены в запя­стьях, стан их не пре­по­я­сан поясом, но одеты они так, как при­ли­че­ствует людям – нижнее длин­ное оде­я­ние, тунику, и верх­нее оде­я­ние, лежа­щее сво­бод­ными склад­ками, – хитон. Но крылья сплошь испещ­рены золо­тыми лучами, и весь облик стран­ни­ков и убран­ство их волос – все носит печать ангель­ской славы, все сви­де­тель­ствует о незем­ной при­роде трех послан­цев, и все они наде­лены рав­ными досто­ин­ствам, чего нет ни в одном изоб­ра­же­нии Троицы. И эта пол­нота и опре­де­ляет избра­ние этой иконы, потому что пол­но­цен­ной иконой может быть только личное ипо­стас­ное изоб­ра­же­ние. Святой иконой может быть по праву лишь такой образ, кото­рый имеет лицо-лик, и лик чело­ве­че­ский, пре­об­ра­жен­ный боже­ствен­ным изме­не­нием. Это та дан­ность, кото­рая легла в основу всякой иконы, это то, что дано нам Самим Спа­си­те­лем в напе­чат­ле­нии Своего Лика на убрусе, как иконе икон, как источ­нике вся­кого изоб­ра­же­ния.

И даже лики Анге­лов мы не можем мыс­лить или изоб­ра­жать иначе как в чело­ве­че­ском образе. Изоб­ра­же­ния, напри­мер, пре­сто­лов в виде огнен­ных колес не могут быть само­до­вле­ю­щей иконой. И сим­волы еван­ге­ли­стов также не явля­ются само­сто­я­тель­ной иконой: орел, дер­жа­щий еван­ге­лие, не может явиться иконой еван­ге­ли­ста Иоанна, но лишь его сим­во­лом. Таким же сим­во­лом, но не пол­но­мощ­ной иконой, явля­ется изоб­ра­же­ние Духа Свя­того в виде голубя. И быть может самой непо­вто­ри­мой, самой дра­го­цен­ной осо­бен­но­стью иконы Троицы в образе трех Анге­лов явля­ется то, что третье Лицо Святой Троицы – Дух Святой – изоб­ра­жа­ется ипо­стасно равно с первым и вторым Лицом Святой Троицы и имеет в Своем изоб­ра­же­нии пол­ноту ангель­ского и чело­ве­че­ского образа. Эта пол­нота в изоб­ра­же­нии всех трех Лиц и опре­де­ляет ту осо­бен­ность, кото­рой отме­чен образ Троицы в явле­нии трех Анге­лов. Во всех иных изоб­ра­же­ниях Бог Дух Святой не выра­жен лично и не имеет пол­ноты изоб­ра­же­ния. Образ голубя, кото­рый бла­го­во­лил при­нять на Себя Дух Святой, дает нам неко­то­рое, как бы данное в ино­ска­за­нии, пред­став­ле­ние о свой­ствах Духа Свя­того, но не может быть для нас вполне Его иконой, как не может быть иконой Его явле­ние в образе света, облака, или огнен­ных языков. И это одна из основ­ных причин, в силу кото­рой все иные иконы Троицы не могут до конца осу­ще­ствиться и стать зна­ме­нием Святой Троицы.

Анге­лам на иконе Троицы при­даны чело­ве­че­ские черты, но не сле­дует пони­мать эту чело­веч­ность как нечто отно­ся­ще­еся к самой при­роде Боже­ства. Такое пони­ма­ние не может найти приют в Церкви и освя­титься цер­ков­ным бла­го­сло­ве­нием. Черты ангель­ского и чело­ве­че­ского досто­ин­ства ни в какой мере не сви­де­тель­ствуют о каком-либо чело­ве­ко­по­до­бии, скры­том в самом суще­стве Божием, в его непо­сти­жи­мой сущ­но­сти. Надо думать, такое пони­ма­ние, рож­ден­ное вне Церкви Хри­сто­вой, нико­гда не вольется в чистей­ший поток истин­ного оте­че­ского бого­сло­вия. Образ чело­ве­че­ский и образ ангель­ский взят для изоб­ра­же­ния Святой Троицы не потому, что в самой боже­ствен­ной при­роде есть нечто подоб­ное, но потому, что такой образ (из того, что доступно вооб­ра­же­нию) указан нам в самом явле­нии трех Анге­лов Авра­аму. И лишь пре­дельно сим­во­ли­че­ски может пони­маться этот образ, и лишь так может быть мыс­лимо изоб­ра­же­ние всех трех Лиц. Весь строй этой иконы сви­де­тель­ствует о край­ней сдер­жан­но­сти и край­ней осто­рож­но­сти, с кото­рой созда­вался образ. Образ Святой Троицы поме­щен в ико­но­стасе в сере­дине, над самыми Цар­скими вра­тами, в той части ико­но­стаса, кото­рая носит назва­ние сень. Сень обычно рас­по­ло­жена не на одном уровне с ико­нами, но несколько в глу­бине, и по обычаю бывает осо­бенно тонко и богато укра­шена. Это особое место, кото­рое отво­дится сени в общем строе ико­но­стаса, выра­жает особую ее свя­щен­ность, особую высоту ее назна­че­ния. Самое слово «сень» гово­рит о ее смысле. Это бла­го­сло­ве­ние свыше, про­стер­тое над свя­ты­ней, освя­ща­ю­щее то, над чем она про­сти­ра­ется, и вместе с тем охра­ня­ю­щее свя­тыню, явля­ю­ще­еся как бы ее ограж­де­нием. Такой неру­ко­твор­ной сенью, могу­щей быть про­об­ра­зом вся­кого осе­не­ния, был облик славы, осе­нив­ший скинию Завета. Такой, уже руко­твор­ной, сенью явля­лись Херу­вимы славы, осе­няв­шие алтарь. Два Херу­вима, сотво­рен­ных из меди, сопри­ка­са­ются друг с другом кры­льями, как бы обра­зуя сень над ков­че­гом Завета про­стер­тыми кры­льями, ограж­дая ими свя­щен­ный ковчег. В даль­ней­шем, в храме Соло­мона, пре­стол, перед кото­рым свя­щен­ник совер­шал свя­щен­но­дей­ствие, имел над собой неко­то­рый полог, утвер­жден­ный на стол­бах и осе­няв­ший пре­стол. Этот полог, веду­щий про­ис­хож­де­ние от вет­хо­за­вет­ного храма, сохра­нил свое место и в храмах хри­сти­ан­ских, и так же про­стерт над пре­сто­лами хри­сти­ан­ских храмов, обра­зуя как бы небес­ный свод. Во внут­рен­ней части полога уста­но­вился обычай изоб­ра­жать заклю­чен­ный в круг образ Святой Троицы в явле­нии трех Анге­лов. Но Авраам и Сарра обычно не изоб­ра­жа­ются на иконе. Своей про­сто­той и отсут­ствием част­но­стей образ стре­мится выра­зить Святую Троицу не в явле­нии Авра­аму, но как бы в прис­но­бы­тии. Внут­рен­ний свод сени, или киво­рия, име­ю­щий изоб­ра­же­ние Святой Троицы, обра­зует как бы небес­ный свод, про­стер­тый над пре­сто­лом. В даль­ней­шем, когда алтар­ная пре­града напол­ни­лась ико­нами и пре­вра­ти­лась в ико­но­стас, над Цар­скими вра­тами под тяблом – попе­реч­ной пере­кла­ди­ной, под­дер­жи­ва­ю­щей деи­сус­ный чин, – воз­никла особая ико­но­стас­ная часть, нося­щая, так же как и над­пре­столь­ное осе­не­ние, назва­ние сени. Сень эта, поме­ща­ю­ща­яся над Цар­скими вра­тами ико­но­стаса, свя­зана глу­бо­ким род­ством с сенью, поме­щен­ной над пре­сто­лом.

Образ Троицы преп. Андрея Руб­лева, отме­чен­ный Сто­гла­вым собо­ром, не погиб, не забылся, но все более ста­но­вится общим досто­я­нием, общей радо­стью. Очи­щен­ный от потем­нев­шей олифы и позд­ней­ших запи­сей, осво­бож­ден­ный от пре­крас­ных, но отя­го­щав­ших его риз, он поки­нул цер­ков­ную ограду и нахо­дится сейчас в Тре­тья­ков­ской гале­рее. Он не в ико­но­стасе Тро­иц­кого собора, но обра­щен к людям, в боль­шин­стве своем далеко отсто­я­щим от Церкви. Образ Троицы близок не только людям, нико­гда не поки­дав­шим Цер­ковь, но и далеко ушед­шим от нее, и даже, как это ни странно, враж­деб­ным ей. И надо в этом усмат­ри­вать изво­ле­ние Самой Живо­нос­ной Троицы. Это бла­го­ве­стие, вле­ку­щее всех к источ­нику неис­ся­ка­е­мой жизни…

Источник

• ← знаки зодиака легенды и мифы
• знаки индексы знаки иконы знаки символы примеры →